Заводной Бетховен
UPD:
Энтони Бёрджес — это человек, который: Потерял жену, дочь, чуть не умер сам. Преподавал в колонии для малолетних преступников (Алекс — оттуда). Был беден, зол и умен. Его сухость — панцирь. Под ним — всё то же, что у Бетховена и Алекса: голая физиология.
Кумир Алекса де Ларжда — старый добрый Людвиг Ван. Эта незаметная вроде бы деталь является ключом ко всему произведению Бёрджеса.
Раньше, слыша о Людвиге Ване, мне представлялись постоянные эякуляции, драки на балах с короткими перебежками на сон. Но то была моя юношеская интерпретация, а этот человек был многогранен, как и любой другой в своем онтогенезе. В его произведениях встречается и отцовская нежность, и ярость к этому миру…
Стоп! Да, Бетховен никогда не лизал жоп. Увидев персону-гранта, он только слегка прикоснулся к своей шляпе в знак приветствия, но не обнажил головы — лучше уж было остаться без порток.
Он отказался играть по указке какого-то князя-графа Лихто-Нехто — тот даже выломал дверь в покои музыканта, а Людвиг на следующий день написал ему в недоумении, что, мол, князей пруд-пруди, а он такой один и создал себя сам. Бетховен помогал друзьям. Материально!
Глухой композитор! Звучит как оксюморон. Слепой художник. Пловец без рук. Что он чувствовал? Как он жил? Только памятью и вибрациями, когда его тело вырубило весь звук?
Алекс, Алекс. Он бьёт, потому что хочет. Он создаёт свой мир и язык, где царит грабёж и насилие. Он вне общества. До поры до времени. Но скорее навсегда!
После попытки заигрывания с системой та плющит его, но не убивает. И он принимается за старое! Покалеченный, но не сломленный.
В фильме — это сунь-вынь под аплодисменты толпы. Ну что за дивный примитивный архетипический образ из мира шимпанзе и бонобо! Ведь всем макакам так нравится быть на виду.
В книге — это новая банда.
Оба героя предпринимали попытки к суициду из-за невозможности выражать эмоции.
Отныне для Алекса, превращённого в механизм, «Ода к радости» — мука. Тогда как его терапия — просто метафора. Всё верно — если гнев не получается выплеснуть наружу, он остаётся внутри и разрушает личность.
Это такое же аутоиммунное заболевание, как системная красная волчанка, но только для психики — о чём только не грезят бихевиористы!
Павлов, кстати, при слове «психология» пистолет доставал — знал, куда целиться. Но вернёмся к героям.
Оба они выжили несмотря ни на что!
Примкнул бы Бетховен к группировке Алекса? Конечно же, нет. Он пытался изменить мир в одиночку.
Похожий на композитора до усрачки порно- и киноактёр, любитель боевых искусств, политик и борец за права краснокожих Сонни Лендэм — это реинкарнация Бетховена 200 лет спустя.
Мельчает порода?
Нет. Мельчают условия.
А Монтень, меж тем, завещал ребёнку привыкать ко всему — и к холоду, и к жаре, и к унижению.
Не чтобы стать рабом. А чтобы не стать рабом. Чтобы князь, выломав дверь, обнаружил внутри не дрожь, а нотный лист. Чтобы бихевиорист, запрограммировав овации, услышал в ответ тишину человека, который занят своим делом.
Привыкай к клетке — перестань замечать прутья.
Не снимай шляпу.
Лучше останься без порток.
И напиши Девятую, невыразимую никакими человеческими словами, которая — как божественное обещание, как змея, что вползает и высосет всё нутро, оставив позади только гравитацию и ересь.
Энтони Бёрджес — это человек, который: Потерял жену, дочь, чуть не умер сам. Преподавал в колонии для малолетних преступников (Алекс — оттуда). Был беден, зол и умен. Его сухость — панцирь. Под ним — всё то же, что у Бетховена и Алекса: голая физиология.
Кумир Алекса де Ларжда — старый добрый Людвиг Ван. Эта незаметная вроде бы деталь является ключом ко всему произведению Бёрджеса.
Раньше, слыша о Людвиге Ване, мне представлялись постоянные эякуляции, драки на балах с короткими перебежками на сон. Но то была моя юношеская интерпретация, а этот человек был многогранен, как и любой другой в своем онтогенезе. В его произведениях встречается и отцовская нежность, и ярость к этому миру…
Стоп! Да, Бетховен никогда не лизал жоп. Увидев персону-гранта, он только слегка прикоснулся к своей шляпе в знак приветствия, но не обнажил головы — лучше уж было остаться без порток.
Он отказался играть по указке какого-то князя-графа Лихто-Нехто — тот даже выломал дверь в покои музыканта, а Людвиг на следующий день написал ему в недоумении, что, мол, князей пруд-пруди, а он такой один и создал себя сам. Бетховен помогал друзьям. Материально!
Глухой композитор! Звучит как оксюморон. Слепой художник. Пловец без рук. Что он чувствовал? Как он жил? Только памятью и вибрациями, когда его тело вырубило весь звук?
Алекс, Алекс. Он бьёт, потому что хочет. Он создаёт свой мир и язык, где царит грабёж и насилие. Он вне общества. До поры до времени. Но скорее навсегда!
После попытки заигрывания с системой та плющит его, но не убивает. И он принимается за старое! Покалеченный, но не сломленный.
В фильме — это сунь-вынь под аплодисменты толпы. Ну что за дивный примитивный архетипический образ из мира шимпанзе и бонобо! Ведь всем макакам так нравится быть на виду.
В книге — это новая банда.
Оба героя предпринимали попытки к суициду из-за невозможности выражать эмоции.
Отныне для Алекса, превращённого в механизм, «Ода к радости» — мука. Тогда как его терапия — просто метафора. Всё верно — если гнев не получается выплеснуть наружу, он остаётся внутри и разрушает личность.
Это такое же аутоиммунное заболевание, как системная красная волчанка, но только для психики — о чём только не грезят бихевиористы!
Павлов, кстати, при слове «психология» пистолет доставал — знал, куда целиться. Но вернёмся к героям.
Оба они выжили несмотря ни на что!
Примкнул бы Бетховен к группировке Алекса? Конечно же, нет. Он пытался изменить мир в одиночку.
Похожий на композитора до усрачки порно- и киноактёр, любитель боевых искусств, политик и борец за права краснокожих Сонни Лендэм — это реинкарнация Бетховена 200 лет спустя.
Мельчает порода?
Нет. Мельчают условия.
А Монтень, меж тем, завещал ребёнку привыкать ко всему — и к холоду, и к жаре, и к унижению.
Не чтобы стать рабом. А чтобы не стать рабом. Чтобы князь, выломав дверь, обнаружил внутри не дрожь, а нотный лист. Чтобы бихевиорист, запрограммировав овации, услышал в ответ тишину человека, который занят своим делом.
Привыкай к клетке — перестань замечать прутья.
Не снимай шляпу.
Лучше останься без порток.
И напиши Девятую, невыразимую никакими человеческими словами, которая — как божественное прикосновение и после которой останется только гравитация и чепуха.