Завещание⁠⁠

Владимир Алексеевич в мрачном настроении задумчиво стоял у окна в своём кабинете. За окном собиралась гроза, темнело, вот-вот начнётся ливень.

— Владимир Алексеевич, — по внутренней связи обратилась секретарша, — к вам посетитель. Утверждает, что ваш школьный товарищ. Впустить?

— Впусти, — Владимир Алексеевич был слегка удивлён.

Дверь отворилась, и вошёл мужчина, ровесник хозяина кабинета, лет сорока пяти, с чёрной сумкой через плечо, в белой рубашке с короткими рукавами в мелкую синею клетку, в джинсах и когда-то белых кроссовках. Был он немного смущён.

— А, Васька, бандито-гангстерито, — с усмешкой произнёс Владимир Алексеевич, — мой совет в прок пошёл три года назад?

Три года назад у Василия серьёзно заболела жена, требовалось дорогостоящее лекарство. Он случайно встретил на улице Владимира Алексеевича и был приглашён в офис. В офисе Владимир Алексеевич самодовольно распинался о жизни, сказав, что если человек не может заработать денег столько, сколько ему надо, то пусть их украдёт. Если очень надо, то грех небольшой. Василий тут же воспользовался советом и украл у него сто тысяч рублей. Потом он прислал письмо, объясняя свой поступок, а также сдачу, оставшуюся от покупки лекарства. Владимир Алексеевич не стал преследовать своего школьного товарища.

— Я верну, — произнёс посетитель неуверенно.

— Да? Не думаю, видимо, случилось что-то такое, что кражей делу не помочь. В прошлый раз всё получилось у тебя?

— Да, спасибо тебе, Володь, я верну.

— Если бы смог вернуть, сюда бы не пришёл.

— Сейчас у меня совсем беда, Володя.

На глаза Василия навернулись слёзы, но он справился и продолжил:

— Машенька, дочка, пятнадцать лет девочке, здоровая такая была, и вдруг оказалось, что у неё сердце больное, срочно требуется операция, но она платная, самая дешёвая в Швейцарии.

— И сколько?

— Шестьсот пятьдесят.

— Шестьсот пятьдесят?

— Швейцарских франков.

— Двадцать один миллион рублей примерно. А почему Швейцария? А в России таких операций не делают?

— Делают, но тоже платно.

— И сколько?

— Два миллиона.

— Недорого.

— Евро.

— Да они охренели! И где ты возьмёшь такие деньги?

— Я так понял, что ты хорошо знаешь Максим Максимовича, главу администрации нашего города. У него фонд помощи есть, «Благо России» называется. Он, может быть, поможет, если ты попросишь?

Владимир Алексеевич искренне расхохотался, настроение у него улучшилось. Он сел за свой стол и показал рукой на место рядом.

— Садись, Василий. Эх, Вася, ты, Вася. Это не совсем фонд, это скорее прачечная. В нём деньги отмывают.

Василий загрустил, сжался в комок и с робкой надеждой спросил:

— А ты сам не сможешь помочь? Я помню — это не в твоих правилах.

— Не в этом дело. Максим Максимович рейдерством занялся. Не он сам, но с его подачи. Нет у меня больше ничего, кроме этого здания. Пятьсот тысяч в месяц я собираю с арендаторов. Вот и все мои богатства. Особенно комбинат железобетонных изделий жалко. Я его лелеял, холил, столько сил и труда в него вложил.

— Ты же его по ваучерной приватизации за гроши купил.

— Откуда такие сведения, интересно? Ну и что? Завод работал, я людям зарплату платил. А теперь на него возьмут кредитов немерено, обанкротят, людей на улицу выгонят, оборудование на металлолом сдадут, корпуса снесут, а на его месте какой-нибудь торгово-развлекательный центр построят.

— Значит, придётся продавать квартиру, — обречённо вздохнул Василий, — говорят, она как раз двадцать два миллиона стоит.

— Не хрена себе! А, ну да, твоя квартира так и стоит.

— Я сам удивился, как узнал. В старом доме.

— В сталинском довоенном. Почти центр города. Я помню, какая у тебя квартира — шикарная. Кто, интересно, её у тебя купит в нашем городе за такие деньги?

— Говорят, фонд этот «Благо России» может купить.

— Фонд? Фонд, пожалуй, может. А сам где жить будешь?

— Дачу утеплю. Дочь дороже. Там жить буду, на своих четырёх сотках.

— Почему четырёх? У всех же шесть?

— Ну нам так повезло.

— Да, действительно, повезло. Тебе хуже, чем мне. Я торчу в этом офисе и радуюсь, когда у арендаторов лампочка перегорит: хоть какую-то проблему решу. Но твоя проблема, боюсь, мне не под силу. Тебя спасти может только чудо, например, чемоданчик, набитый долларами, или затонувший галеон с пиастрами. Не знаешь: в нашу речку испанские галеоны с дублонами не заходили? Или, может, у тебя карта «Острова сокровищ» имеется?

— А ты бригантину на пятьсот тысяч в месяц снарядишь?

— Умеешь ты поддеть, Вася. Значит, карты сокровищ у тебя нет.

Владимир Алексеевич вздохнул и отвернулся к окну. Грянул гром и полил ливень.

— Есть, — сказал Василий.

Владимир Алексеевич резко обернулся:

— Что ты сказал? Есть?

За окном сверкнула молния и вскоре прогремели раскаты грома.

— Есть. Ну, не карта, но есть. Завещание с описанием места, где спрятаны сокровища моего прадеда.

— Так что ты тут сидишь, попрошайничаешь?

— Так оно зашифровано и прочитать его нельзя. Отец пробовал, я пробовал, расшифровать не получилось.

— И что у тебя за прадед такой? Много денег за ним водилось?

— Видел здание из красного кирпича на набережной, где наша администрация города располагается?

— Ну ты спросил, — покачал головой Владимир.

— Так вот, это дом моего предка — купца первой гильдии. Харитон Григорьевич Зайцев! Не слышал?

— Нет. Судя по зданию, денег у него было до хрена.

— Ха! До хрена! Гораздо больше, только вот куда они делись? У моего прадеда до этой заварухи с революцией были сын и дочь. Сын в Гражданскую ушёл с Деникиным, и судьба его неизвестна.

— Может быть, — предположил Владимир, — он сейчас миллионер в Америке.

— Вряд ли он вообще жив. А дочь моего прадеда — это моя бабушка. Она вышла замуж за партийного функционера (отсюда и квартира), пережила много всякого разного, включая войну, поэтому ей было не до сокровищ своего отца, но завещание сохранила.

— Сохранила, — задумчиво произнёс Владимир Алексеевич. — Постой, если твоя бабка замуж вышла, то почему ты Зайцев?

— Честно — не знаю. Может, за однофамильца замуж вышла, а может, просто фамилию менять не захотела.

— Ладно, не важно. Ты сейчас где работаешь?

— Временно безработный.

— Это хорошо.

— Что же тут хорошего? На зарплату жены живём. Думаешь, учителям много платят? Тем более сейчас, летом?

— Это я к тому, что от поисков клада ничего отвлекать не будет. Значит так, Василий, давай договоримся: находим клад, лечим твою дочь, остальное вкладываем в бизнес, доходы от бизнеса — в пополаме.

— А если там только на лечение Машеньки или меньше?

— Ну, поиск клада — неплохое развлечение. Квест, как сейчас говорят. Всё интересней, чем решать мелочные проблемы арендаторов.

— Хорошо, я согласен.

— Тогда едем к тебе, я забираю по дороге свою жену, и при наших жёнах я повторяю своё предложение, при свидетелях, так сказать.

— Это не обязательно, я тебе доверяю.

— Я себе не доверяю. Поехали. Ливень нам не помеха, это к удаче.

В квартире у Василия при жёнах Владимир повторил своё предложение. Все согласились: Надежда, жена Василия, потому что не очень верила в успех, но надеяться больше было не на что, а у Любы, жены Владимира, не было иного выбора.

Дочери Василия Владимир сказал:

— Что-то ты как-то, Мария, не похожа на смертельно больную?

— Врач сказал, что через полгода я превращусь в развалину и умру.

На глазах девушки блеснули слёзы.

— Спокойно, Машенька, дядя Вова всё уладит, иди занимайся своими делами. Давайте ваше завещание.

Ему подали лист плотной бумаги, исписанный незнакомыми буквами, в нижнем правом углу красовалась подпись и стояла печать. На печати написано: «Зайцев и сын».

— Буквы какие-то странные, — сказал Владимир Алексеевич.

— Греческие, — пояснил Василий.

— Хорошо, что не армянские. Значит, текст греческий. Надо его просто перевести.

— Какой ты умный, Владимир Алексеевич, прям куда деваться. Переводи.

Василий покопался на книжной полке, достал две книги.

— На тебе в помощь словарь новогреческого языка, на тебе ещё и древнегреческий. Думаешь, что ты один такой умный, а мы пеньки с глазами?

— И результат?

— Не угадали ни одной буквы. В смысле, буквы угадали, но ни одного слова не угадали.

— Нет, угадали одно слово, — сказала Надежда.

Они с Любой сидели на диване, Владимир за письменным столом Василия у компьютера, сам Василий стоял рядом.

— Какое? — встрепенулся Владимир.

— Самое последнее — «аминь».

— Боюсь, что нам это ничего не даст. Обратите внимание: в завещании нет ни одной заглавной буквы, ни одного знака препинания.

— Чтобы трудней было прочитать, — предположил Василий.

— Возможно. А как все эти слова в завещании произносятся? Вася, ты не знаешь?

— Нет, а зачем? Какая разница, как произноситься слово, если ты не знаешь его значение?

— Ну, мало ли. Может быть, что-то блеснёт. А как вы вообще догадались, что это слово именно «аминь»? Тут больше похоже на А, М, N, V (аμήν).

— Оно единственное, которое перевелось, — сказала Надя.

— Ага. Нет, давайте всё-таки узнаем, как завещание будет звучать. Если это не греческий, то какой-то другой. А какой? Что в гимназиях изучали до революции?

— Церковно-славянский, — стала перечислять Надежда, — греческий, латынь, французский и немецкий.

— Нам любой подходит.

Владимир Алексеевич повернулся к компьютеру, долго чего-то там искал, наконец попросил отпечатать листок.

—  Ну, слушайте, — сказал он, взял листок в руки и стал, по возможности, чётко произносить слова, все внимательно слушали.

— Ну? — спросил Владимир Алексеевич после окончания чтения. — На какой похож? Французский?

— Слишком длинные слова, — усомнился Василий.

— Тогда немецкий?

— Для немецкого слишком короткие слова.

— На тебя не угодишь.

— Если смягчить окончания, все эти «пос», «кос», «мос», то будет похоже на мордовский язык, — сказала Надежда. — «Пось», «кось», «мось».

— Очень будет похоже, — подтвердила Люба.

— А с какого? Откуда в нашей местности мордва?

— Есть, Володь, — сказал Василий, — это русские здесь пришлые, а мордва испокон веку здесь жила.

— Рядом с моей деревней было мордовское село, — сообщила Надя.

— И у нас в школе мордва училась, — сказала Люба.

— А в моей — нет. Какое отношение, Вася, к твоему прадеду имеет мордва?

— Его жена была мордовкой. Но это не точно. Русские редко берут мордовок в жёны, но бабка хвасталась, что у её деда было приличное состояние, а её мать — единственная дочь, на этом мой прадед поднялся.

— Молодец твой прадед, но это всё лирика, — сказал Владимир и повернулся к компьютеру.

— Так, — вскоре сказал он, — мордовского языка нет. Есть мордовские языки.

— Всё верно, — согласился Василий, — у мордвы два языка: эрзянский и мокшанский.

— Зачем одному народу два языка?

— Они считают себя разными народами — эрзя и мокша.

— А, говорят, есть ещё и шокша, — сказала Люба.

— Ну, это уже слишком, — возмутился Владимир, — два языка для одного народа много, а третий-то куда? Хорошо, допустим. И какой язык применён в завещании?

— Какой-то, — пожал плечами Василий. — Я читал, что во Вторую Мировую американцы передавали свои сообщения на языке племени навахо и японцы не могли их расшифровать.

— Значит, твой прадед придумал это раньше америкосов. Но не будем унывать, мы не японцы.

Владимир Алексеевич вновь застучал по клавиатуре.

— Ну вот, — сказал он, оторвавшись от компьютера, — русско-эрзянский и русско-мокшанский словарь, переводим, утром у меня в офисе сверим результаты.

— Нам тоже приходить? — в один голос спросили Надя и Люба.

— Приходите, если делать больше нечего.

В офисе у Владимира Алексеевича все собрались после десяти часов. Перевод текста был далёк от литературного, да и переводом его назвать было нельзя, так, слова, мало друг с другом связанные.

— Чёрт какой переводил с этого языка, — ругался Владимир Алексеевич, — как на нём вообще можно разговаривать?

— В греческом алфавите нет мягкого знака, — сказал Василий, — а в мордовском, если верить словарю, он есть и есть в огромном количестве. Отсюда и трудности перевода.

— При чём тут мягкий знак? К корню прибавляют суффиксы, окончания, ещё какую-то хрень.

— Мальчики, — сказала Надежда, — давайте попробуем перевести совместными усилиями. Отдельные слова мы же перевели. Язык оказался эрзянский.

— Да какая разница, какой язык. Думаете, получиться?

— Думаю — да. Я преподаватель русского языка, во всех этих суффиксах, наклонениях, спряжениях, падежах я разбираюсь.

— Если бы английского, а то русский.

— А чем русский хуже? Я думаю, что первые два слова надо читать как мялень азома, что, согласно словарю, означает завещание. Логично?

— Логично, — согласился Владимир.

— Дальше идут слова: мон нумолов дригон каритон. «Мон» — это местоимение «я», а три непереводимых слова — имя, отчество, фамилия.

— У мордвы есть отчества?

— Переняли у русских. Как звали твоего прадеда, Васенька?

— Э-э-э… Харитон Григорьевич Зайцев.

— У венгров, дальних родственников мордвы, имена пишутся не как у русских. Сначала идёт фамилия, потом отчество или прозвище, потом собственно имя. У китайцев также, но это неважно. Посмотрите, Володя, как переводится слово «нумол»?

Владимир заглянул в компьютер.

— Заяц, — радостно сообщил он. — Надежда, давайте на «ты».

— Хорошо. Допустим, что буквы «Х» у эрзи нет, тогда слово «каритон» — это Харитон, а «дригон» — это отчество — Григорьевич. В тексте есть похожее слово — «дриго», перед ним — «цёрам». «Цёра» — парень, сын. Очень часто мужчины называют своих сыновей в честь своих отцов. Значит, «цёрам Дриго» — сын Григорий. Соответственно, «стирм Олдай» — это дочь… Как бабушку звали, Васенька?

— Баба Дуся.

— Евдокия. Ну, Дриго на Григория тоже мало похож. Значит, это дочь Евдокия. У нас получилось: «Завещание. Я, Зайцев Харитон Григорьевич» … Разбираемся дальше?

Разбирались они ещё часа три и выяснили, что деньги и некие ценности спрятаны и хранятся в кресте на могиле тестя и тёщи завещателя, которых зовут соответственно: Чавкин Квомонь Квилё и Чавкин Доронь Марква.

— У мордвы в языке нет разделения по родам, — пояснила Надежда.

— Час от часу не легче. Ну и где они похоронены? — спросил Владимир Алексеевич.

Василий замотал головой.

— Хорошо, зайдём с другой стороны: где похоронен твой прадед?

— Не знаю, — честно признался Василий. — И я сомневаюсь, что такие имена будут написаны на православном кресте.

— То есть ты намекаешь, что мы не знаем не только, где искать, но и кого искать?

— Ну да.

— С тобой не соскучишься, Василий.

— Спокойно, мальчики, — сказала Надежда. — Сейчас разберёмся. «Квилё» — это имя. Допустим, что у мордвы не было буквы «ф», как и у русских. Преподобный Серафим Саровский называл себя Серахвимом.

— «Х» у мордвы не было, — сообщил Владимир Алексеевич. — Помните «Каритона»?

— Я помню, — ответила Надежда, — а значит, «кв» — это «ф». Филё… Филё… Что за имя такое?

— Филя, Филипп, — сказала Люба.

— Точно, — согласилась Надя, — Фомонь, Фомо…

— Фома, — подсказала Люба.

— Владимир, у тебя гениальная жена!

— Я знаю, — согласился Владимир Алексеевич. — Значит, мы ищем Чавкина Филиппа Фомича и...?

— И Чавкину… Марква? Марфа. А вот насчёт отчества… Даже никаких мыслей.

— Хрен с ним, — отмахнулся Владимир, — значит, мы ищем могилу Чавкина Филиппа Фомича и Чавкиной Марфы… Батьковны.

— Ну как-то так, — согласилась Надежда.

— Тогда ещё один вопрос, не очень существенный, — сказал Владимир Алексеевич.

— Какой? — спросил Василий.

— А если наш клад уже нашли?

— Нет, не нашли. Отец, а потом и я следили за всеми сообщениями о находках, хоть как-то напоминающих клад. В нашем городе и его окрестностях за последние сто лет ничего не находили.

— А зуб мамонта?

— Володь, какой же это клад?

— Это я просто проверить твои слова. Действительно, следишь. Ну, и где мы будем искать чету Чавкиных?

— На кладбище.

— Это понятно, Вася. На каком?

— На самом старом, на Заречном. Там давно уже никого не хоронят.

— Если дать денег, похоронят и там, — сказал Владимир Алексеевич, — надо проверить.

С этими словами он снова сел за компьютер.

— Действительно, Заречное самое старое, два других более молодые. Ну, что же — поехали.

***

Они бродили по кладбищу часа четыре и вышли с него, перемазанные землёй, обожжённые крапивой и абсолютно без результата.

— И почему ему взбрело в голову прятать клад на кладбище? — спросила Люба.

— Крест на могиле может долго простоять, — стал объяснять Василий, — лет сто, а то и двести. Хотя я думаю, что прадед надеялся, что Советская власть так долго не простоит.

— Ну, власть простояла, — возразил Владимир Алексеевич, — а если за могилой не ухаживают или если она не всесоюзного значения, то могут лет через семьдесят, а то и через пятьдесят снести.

— А за ней кто-то ухаживал? — Люба посмотрела на Василия. — Нет? И ты, Володя, сказал это после того, как мы четыре часа бродили по кладбищу?

— Ну, забыл, Любаш. И всё равно надо было проверить… Клад, по утверждению Василия, никто не находил. Значит, не там ищем.

— А где надо? — спросила Люба.

— Не знаю. Думаем. Завтра созвонимся.

***

Василий весь вечер бесцельно торчал в интернете и думал, думал. Ему попалась статья, где автор возмущался странностями русских, мол, у них церкви забором огорожены, даже за границей, а у культурных европейцев их кирхи, костёлы и прочие стоят чуть ли не между домов без всяких заборов. «Ну конечно, — подумал Вася, — церковная земля огорожена, там хоронят самых достойных из прихожан. Абы кого не похоронят. А быть похороненным за церковной оградой — это статус, как сейчас говорят».

В квартире Владимира Алексеевича раздался телефонный звонок.

— Алло, — сказал он сонным голосом.

— Вовка, их надо за церковной оградой искать, — сказала трубка возбуждённым голосом Василия, — там только особо отличившихся хоронили, взятку не дашь.

— Взятку могли дать родственники… Вася, два часа ночи, ты до утра не мог подождать?

— Не мог. Я думал, тебя это обрадует!

— Обрадовало. Завтра поищем. Спокойной ночи.

Утром Владимир Алексеевич и Василий без жён целый день колесили по городу, заглядывая за каждую церковную ограду. Крест с надписью: «Чавкин» не находился.

— И что теперь делать? — спросил Владимир Алексеевич.

— В село надо ехать, откуда прадед происходит, в Пичаево. Может быть, там.

Тут в кармане у Владимира Алексеевича зазвонил телефон.

— Алло, — рявкнул он в трубку, — добрый… узнал. Нет, никто не умер. Не кладбищенский, а похоронный бизнес. Прикидываю, присматриваюсь… знаешь моё положение. А ты с какой целью интересуешься? На хвост хочешь сесть? Нет? А что? Из любопытства и сочувствия? И тебе удачи.

Владимир Алексеевич положил телефон в карман.

— Вот откуда знают? Ладно, завтра утром рванём в Пичаево, я за тобой заеду.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)