За проходной (Финал)⁠⁠

За проходной (Часть 1)

«Им-то хорошо! К ним он не лезет...», - обиженно думала она, наблюдая, как на холме за полем появляются старые совхозные постройки.

Мите было почти двенадцать, и он еще помнил, как там кипела жизнь, по полям гуляли то комбайны, то сеялки, то коровы. Но при Сашке маленький совхоз уже опустел, и только в домишке бывшего скотника оборудовал себе дачу Дядя Антон. А в углу большущего хлева устроил крольчатник.

Со всего садоводства к нему стекались и взрослые, и ребятишки. В возрасте уже, но еще далеко не старый, улыбчивый и радушный он принимал каждого, как долгожданного гостя. Женщины постарше и старухи млели от дяди Антона, ибо он был с ними обходителен, как с королевскими персонами. Мужики же топали прямиком к нему, чуть у кого забарахлит карбюратор или заест цепь на пиле, или жена устроит выволочку за пропитый аванс. Антон поможет и с ремонтом и с душевными муками. Не побрезгует и компанию составить за рюмкой, хоть за вечер и сделает из нее один единственный крошечный глоток.

Приветлив он был и с ребятами. Никогда не отказывал на просьбы показать кроликов и устраивал настоящие малышовые экскурсии в свой крольчатник. Мелюзгу поднимал на руки, чтобы те могли заглянуть в верхние клетки. Ребятам постарше и позаботливей вытаскивал ушастиков из клеток и даже давал подержать на руках.

Ну, и, конечно, по-соседски, по-дружески за недорого продавал тушки. Сам кончал зверьков, сам освежевывал и разделывал. Хозяйки получали готовый продукт и, пунцовые от удовольствия, садились на велосипеды и ехали домой, чтобы приготовить семье вкусное диетическое блюдо.

Кто он такой, откуда пришел, почему без семьи – Сашку такие вопросы не интересовали ни до, ни после того, как она поняла, что дядя Антон ведет себя с ней не так, как с остальными детьми. И ей это отличие поначалу просто не нравилось, потом стало противно, а потом – по-настоящему начало пугать.

Приходя в группе, она ревностно следила за тем, как дядя Антон усаживает малышей на колено и высоко задирает его, чтобы те могли удобно наблюдать за жизнью в клетках. И всегда она страдала от зависти, потому что всех детей дядя Антон поддерживал за плечи, и только ее одну – за живот, норовя залезть заскорузлым и желтым от никотина пальцем под футболочку и противно царапая им где-то в районе резинки шорт. Она, конечно, могла бы ограничиваться наблюдением за нижними клетками, но там, как специально, сидели здоровенные и совершенно скучные самцы. А самый интерес – крольчихи с крольчатками - размещались наверху, и ни табуретки, ни лесенки не было. Только дяди Антоново колено в растянутой до прозрачности штанине трико...

Брата же кролики не интересовали, и не выводился он от странного дачника по другой причине. Это была гордость дяди Антона - новенький белый москвич. У некоторых мужиков в садоводстве тоже были автомобили, но они и на пушечный выстрел не подпускали к ним детвору. И только дядя Антон радушно позволял пацанам сидеть за рулем, нажимать педали, и даже учил Митю переключению скоростей и другим премудростям вождения.

Иногда, когда дядя Антон бывал не занят с огородом и кроликами, он заводил машину, усаживал Митю на колени и «давал порулить», колеся по проселочным дорогам. Давал он рулить и Сащке, но она быстро отказалась от этого увлекательного занятия, потому что оно оказалось еще хуже, чем осмотр верхних клеток. Дядя Антон, сидящий под Митей совершенно спокойно, под ней почему-то начинал беспокойно ёрзать и крутить бедрами, а его противные, похожие на розовых и толстых, волосатых пауков руки то больно сжимали ее соски, то забирались под шорты, то наминали ляжки.

В этом году она уже подросла и, скорее интуитивно, начала понимать, что дяди Антоновы выкрутасы не просто противны и тягостны, но и выходят далеко за рамки допустимых отношений между взрослым и ребенком. Она бы, глазом не моргнув, давно отказалась от посещений старого совхоза, если бы не... Митя.

В этом году дядя Антон стал разрешать ему водить самостоятельно. Только сидел рядышком и время от времени давал полезные советы. Митя же совсем потерял голову и не мог ни о чем думать, кроме белого москвича. Он перестал ходить в лес за дикой малиной, забросил купание в речке, бадминтон и подкидного дурака с друзьями, а все велосипедные поездки неизменно оканчивались на вытоптанном пятаке возле домика бывшего скотника, где он мог часами терпеливо дожидаться, когда дядя Антон проводит очередного гостя, хлопнет ладонями по вытертым на коленях треникам и хрипло каркнет: «Ну, что, шантрапа, прокатимся с ветерком?!»

Сашка не имела бы ничего против, если бы Митя и её за собой не таскал. В приказном, между прочим, порядке. Сашка бы даже не имела ничего против, если бы сидела тихонько на заднем сидении, пока Митя с важным видом под хриплые поучения дяди Антона, катал их по лесным тропам и вечерним просекам. Вот только дядя Антон, проникнувшись особым доверием к ее брату, теперь тоже усаживался на заднее сидение, пристраивал Сашку на колени, чтобы «ей было лучше видно» и с тяжеловесной шутливостью объявлял: «Вези нас во-он до той рощи, шеф. И внимательно следи за дорогой, там могут быть канавы».

И Митя пропадал из этого мира на долгий час, во время которого он с минимальной скоростью тащился до рощи, потом мучительно долго разворачивался и тащился обратно.

После этих поездок Саша чувствовала страшное опустошение, тоску, безнадегу, а еще какое-то смутное ощущение собственной никчемности, которое превращало ее, прежде бойкую и ершистую, в странно покорную и уступчивую. Без долгих уговоров шла полоть сорняки и набирать воду в бочки, с меланхоличным смирением ела ненавистную гречку и по первому требованию ложилась спать.

Она страстно надеялась, что чувство новизны у Мити пройдет, и он охладеет к вождению, но интерес у того только рос, перерастая в настоящую одержимость.

- Эй! – будил он её спозаранку, - Поехали, пока старухи не сбежались!

- Не хочу-у-у, - канючила в ответ Сашка, прячась под одеяло, - Спать хочу-у-у...

-  Ну... днем поспишь. Чего ты, как маленькая!

Много раз она собиралась все рассказать бабушке, но так и не решилась. Не потому, что боялась, что та ей не поверит, а потому что понимала, что нарушит устоявшийся и приятный всем, кроме нее, уклад дачной жизни. Она представляла, как перекосится бабушкино лицо, как она с восклицаниями и проклятиями побежит по соседям, а потом приедет папа и, конечно, первым делом с играющими на скулах желваками отправится к дяде Антону. Она зажмуривалась и тряслась, закрывая голову руками, словно уже выдала всем свой страшный и грязный секрет. И долго потом не могла прийти в себя.

А однажды, совершенно отчаявшись, взяла с Мити обет молчания и все ему рассказала.

Она была уверена, что брат, как минимум, возмутится, и, конечно, сразу прекратит любые контакты со старым чудаком. Ну... или хотя бы ей запретит ходить туда. Но тот смущался, отводил глаза, шмыгал вечно текущим носом и неуверенно мямлил:

«Да тебе, может, померещилось...? Че там у тебя щупать-то? Он же старый совсем, на фиг ему сдалась шестилетка? Ты это... только взрослым не говори, а то жуть что начнется!»

На этом разговор и закончился, а поездки на белом москвиче продолжились. Более того, Митя стал звать с собой дачного товарища Дениса, при котором Сашка не смела и пикнуть о наболевшем. И сейчас, подскакивая на багажнике, ей пришло в голову чудовищное подозрение: а что, если Митя и без её мучительно стыдливых откровений все знал? Что, если рассчитывал, что она слишком мала, чтобы заметить и правильно оценить поползновения дяди Антона? А теперь ему приходится делить драгоценный автомобиль с товарищем, чтобы она вела себя смирно.

Что, если... дядя Антон не просто так дает Мите кататься, а за плату...

И плата эта – она!

...

- А, шантрапа! – дядя Антон вышел из своего домика, поддергивая резинку серого трико, больше всего похожего на чудовищно растянутые женские колготки и радушно заулыбался, сверкая на солнце золотом зубов, - Чаю с пряниками хотите?

- Не, дядь Антон, - Митя едва сдерживал возбуждение, - Можно нам до рощи и обратно?

- У меня еще дела в крольчатнике..., - хитренько и благодушно щурился дачник.

- Так это..., - Митя шмыгнул носом и задрал голову к небу, - Я ведь уже совсем хорошо вожу! Помните, я и до тракта сам доехал и ни разу не заглох... Может, мы с Диней прокатимся, а вы пока... за Сашкой присмотрите. Ей интересно с кроликами.

Сашка с мольбой смотрела на брата, но он глядел куда угодно, только не на нее, и тогда ее подозрение переросло в уверенность, и что-то внутри лопнуло и оборвалось.

- Тебе я доверяю, - прокаркал дядя Антон, - Тебе и машину вести. Но если узнаю, что твой кореш за руль моей ласточки садился, больше ключи не получишь.

- Я обещаю! – возбужденно произнес Митя и ловко поймал брошенный ему ключ с брелоком, где в янтаре был навеки замурован какой-то жук.

Совершенно помертвев и обессилев, Сашка стояла бок о бок с дядей Антоном, который жесткой, мозолистой ладонью поглаживал ее шею, а когда москвич скрылся за верхушкой холма, он склонился к девочке, дыхнув ей в лицо запахами курева и зеленого лука и хрипло прошептал: «Ну, не кобенься! Дай в губки поцалую...»

...

Время перестало существовать. Сколько не было Мити? Тридцать минут? Час? Сашке было все равно.

- Ну, кого тебе дать сегодня? – спросил дядя Антон, выстроившись у клеток и по очереди вынимая крольчат, - Чёренького? Нет? А может, вот этого, с белыми ушками? Нет?... Опять Кнопу?

Сашка кивнула.

Кряхтя, дядя Антон выволок за уши большую пёстро-серую крольчиху и поднес к Сашке, которая уже лежала, вытянувшись солдатиком на старой раскладушке в углу хлева.

- Опять тебя поцарапает, - посетовал дачник, аккуратно кладя Кнопу на Сашкину грудь.

Сашка приняла теплую ношу и провела онемевшей ладонью по мягким, плюшевым ушам. Кнопа не поцарапает, Кнопа – друг...

Крольчиха, действительно, сидела смирно, давно привыкнув к девочке. Только глаза ее были тревожными, а носик гневно трепетал, словно она прекрасно понимала, что рядом, в мире разумных людей, которые летают в космос и проводят операции на мозге, происходит то, что никогда бы не произошло в мире безмозглых кроликов.

Девочка вздрагивала от каждого прикосновения к животу, к ногам, но не могла даже пошевельнуться, вытянувшись и застыв, как фигурка из Митиного набора пластмассовых солдатиков. Обзор ей закрывала устроившаяся на груди Кнопа, и Сашке оставалось только гадать, чем там занят дядя Антон.

До сих пор он еще ни разу не попытался снять с нее трусики, но становился явно смелее с каждым днем... Что она будет делать, если... то есть, когда...

Наконец, на дворе послышался гул мотора, и Сашка выдохнула. Хотя бы на сегодня экзекуция закончена. Но, на удивление, захлопали дверцы и, вместо восторженного обмена впечатлениями, послышалась ребячья ругань.

Дядя Антон замер, прислушался, с легкой досадой поправил на Сашке маечку и зашагал к двери, совсем забыв, что надо сперва отправить Кнопу в клетку.

- Святые кальсоны!!!! – хрипло заорал он со двора, и Сашка, моментально придя в себя, села, прислушиваясь и прижимая к себе крольчиху.

- Дядь Антон, это... Там яма была! – сбивчивой скороговоркой оправдывался Митя, -  Вчера еще не было, а сегодня... Денис... то есть, я не смог... и... случайно. А там лужа... глубокая...!

Сашка подкралась к двери и выглянула в щелку. Поначалу она не видела ничего, кроме заслоняющего обзор дяди Антонового зада, но когда он, хватаясь за голову и посылая на голову Мити проклятия, пошел в обход автомобиля, Сашка испытала укол жгучего злорадства.

Не кататься больше Митьке на белом москвиче!

Грязный и почти оторванный передний бампер висел на соплях, а крыло демонстрировало здоровенную вмятину.

- Твой батяня тебе трижды спасибо скажет, - пророкотал дядя Антон, - А также матушка, что батин аванс придется тратить не на новые штаны тебе, дураку, а на новый бампер - мне.

- Не говорите им! Пожалуйста! Папка убьет! Это... Это Диня!

Дядя Антон повернулся к набычившемуся Денису и каркнул:

- Так это ты за рулем был?

- Я, - хмуро подтвердил тот.

- Кто позволил?!

- Никто, - произнес тот и добавил что-то едва слышно.

- Что ты там бормочешь, паскуда? Немедля пошли к твоим.

Денис побледнел, стиснул зубы и, исподлобья глядя на дядю Антона, ответил:

- А пойдемте! Заодно расскажем, как вы в этом сарае пользуете шестилетку.

- Что-о-о?! – выдохнул мужчина и шагнул к мальчишке. Тот застрясся, но не сдвинулся с места.

- Прекрати! – взвыл Митя, зеленея, - Я же тебе, как другу, по секрету, а ты..!

- Сами знаете, что! – запальчиво выкрикнул Денис, не обратив внимания на товарища, -Митьке тоже влетит, что торговал сестрой, но какой с пацана спрос, а вот вы сядете. И надолго! И, вероятно, уже не в первый раз. А на зоне, говорят, таких, как вы...

Он не договорил, потому что горло его ухватила поросшая редким курчавым волосом пухлая лапа с набитыми на костяшках пальцев буквами В-Е-Р-А.

Сашка покрепче прижала к себе Кнопу и закусила губу, приготовившись лицезреть потасовку.

Но потасовки, как таковой, не случилось. Денис начал отбиваться, Митя пришел было ему на помощь, колотя дядю Антона по майке, но вдруг отшатнулся и уставился на Дениса. Руки того повисли, как плети, голова с тихим хрустом легла на плечо.

А потом сжимающая его шею лапа разжалась и испуганно отдернулась. Мальчик повалился на землю.

Все вокруг словно застыло на несколько секунд, а потом Митя заорал, заметался по вытоптанному двору.

- Погоди. Эй. Давай. Поговорим. Я. Не. Хотел, - слова дяди Антона звучали отрывисто и растерянно, а майка на его спине начала стремительно напитываться по́том.

Но Митя его не слышал и с криками ужаса носился двору, как курица с отрубленной головой. Дядя Антон сделал выпад, стараясь его перехватить, но промахнулся. Митя тут же встал, как вкопанный, перестал орать и вытаращился на мужчину, а через мгновенье сиганул в поле.

- Стой! Ты не так понял! – завопил дядя Антон, - Не трону я тебя!

Саша, перепуганная насмерть, коснулась двери, но тут же отдернула руку. Ей ни за что не убежать от него, и все наказание достанется ей одной. Ну, и Дениске, если тот в скором времени очнется...

«Надо спрятаться!», - сообразила она и оглядела хлев. Тот был пуст. Если только забраться в одну из пустующих клеток... Она поместится, но... Представив себя запертой в крошечном пространстве и... обнаруженной дядей Антоном...

Нет, надо искать другое укрытие!

Взгляд ее зацепился за железное кольцо в полу. Она еще раз выглянула во двор, но обрадоваться, что тот пуст, даже не успела, потому что хлопнула дверь домика. Мимо хлева,  сгорбившись и... держа в руке монтировку, прошел дядя Антон и остановился у недвижного Дениса.

- Эй, шантрапа! – крикнул он по направлению волнующегося зеленого поля, - Кореш твой очнулся! Надо его в больницу отвезти!.. Помоги хоть в машину затолкать что ли!... Ты поведёшь! Слышь?! До самого города сам поедешь!

Ответом ему был лишь грозовой раскат от березовой рощи, где застыла тяжелая и кажущаяся почти черной на голубом небе туча.

Сашка недоуменно глядела на дядю Антона. Почему он врёт? Денис за всё время так ни разу и не шелохнулся...

«Нет! Надо  искать укромное местечко»

Девочка на цыпочках добралась до кольца и потянула его, уверенная, что оно не поддастся, но дверка беззвучно открылась, демонстрируя тёмную дыру. Лестницы не было. Ее заменяла высокая насыпь из каких-то какашек вперемешку с соломой. Поудобнее перехватив тяжелую Кнопу, она съехала на попе в подвал.

Саша ожидала, что подвал будет, как в бабушкином доме с кучей шкафчиков и ларей, где та хранила до поры заготовки на зиму. Один ларь с картошкой, другой - с торчащими хвостиками морковок, полки и стеллажи, уставленные маринадами и соленьями...

С кучей укромных местечек для игры в прятки.

Этот же подвал, если не считать возвышавшейся по центру горы какашек, был пуст. Просто яма с земляным полом, заваленным мусором и гнилой соломой. Формой он напоминал пиа́лу, потому что стены, состоящие из все тех же какашек, поднимались не отвесно, а под уклоном, оставляя узкий зазор между краем говённой насыпи и щелястым потолком. Зазор, которого едва хватит, чтобы...

- Алек-сандра, А-лек-сандра! – раздалось хриплое пение сверху, - Этот го-ород наш с тобо-ою..!

Девочка съёжилась и почувствовала, как по ногам потекла моча. Описалась, как грудничок!

Она просеменила в дальний угол и принялась карабкаться на насыпь. Больше деваться было некуда. Зазора под перекрытием едва хватило, чтобы довольно комфортно пройти Кнопе и кое-как, по-пластунски, загребая руками-ногами воняющую навозом землю, протиснуться и Сашке.

- Станем мы-ы одно-ой судьбо-ою..., - послышалось уже внизу, и девочка замерла, зажимая грязными ладошками рот.

- Ну, где ж ты? – вопросил дядя Антон, - Я же знаю, что ты тут... Негде больше...

Она заслышала хруст битого стекла под башмаками и зажмурилась, но тут же истошно завизжала, почувствовав, как ее ухватили за край футболки и поволокли наружу. Рванулась и, заполошно загребая руками, начала зарываться глубже в узкую брешь. Пальцы соскользнули с футболки, и зашарили рядом.

- Ну, чего ты, глупышка? – мурлыкал дядя Антон, - Нормально всё. Пацаны там чай с пряниками пьют. Пойдем, компанию составишь. Ты же любишь мятные пряники?

Девочка не шевелилась, расширенными от ужаса глазами следя за ползающей перед лицом лапой – бледно-розовым пауком на толстых, волосатых ногах.

- Я же тебе не делал больно..., - запыхтел дядя Антон и вдруг принялся отгребать землю, - Аккуратен был, чтобы не напугать... не оставить след в твоей детской, мать ее... ранимой душе... Как и с теми... Впрочем, это давно было.  И поверь мне, на моей жизни это куда больший след оставило, чем на их... Они меня, скорее всего... и не помнят... А вот я...

Он умолк, лапа резко продвинулась вперед и застряла в каких-то паре сантиметрах от чумазого Сашкиного лица.

- Вылезай, - прохрипел мужчина, силясь дотянуться до нее, но дальше локтя рука никак не проходила. Он попытался еще отгрести, но наткнулся на препятствие – зацементированные навозом доски.

Видимо, когда-то у стен располагались большие деревянные короба, в который стаскивали навоз и подстилки из стойл на перегной. А на закате колхоза уже не заморачивались и просто сваливали отходы в подвальный люк. Теперь же короб под самое перекрытие был наполнен спрессованным навозом, гнилой соломой и землей.

Дядя Антон принялся расшатывать доски.  Сашка заскулила, но внезапно вспомнила, что она вооружена! Кое-как извернулась, стянула с плеча лямку автомата и, умастив его перед собой, дождалась, когда паук исчезнет и вместо него появится заросшая седоватой щетиной ненавистная физиономия.

Нажала на курок и сама испугалась, когда физиономия с коротким вскриком отшатнулась.

Повисла тишина, а потом потянуло папиросным дымом, сдобренным сухими, сдавленными рыданиями. У оцепеневшей от ужаса девочки, казалось, жили только глаза и уши. Папа умел шевелить ушами, а теперь и она научилась, чувствуя, как на голове начали работать такие мышцы, о существовании которых она и не подозревала.

А еще через несколько минут голос дяди Антона послышался уже сверху:

- Алек-сандра, Алек-са-а-ндра, что бы ни было в нача-але, утоли мои печа-али..!

Девочка, наконец, задышала и, с трудом развернув в узком пространстве голову, заметила, что впереди стена из спрессованных какашек пропускает крупицу дневного света. Она отложила автомат, подтянулась на руках и стала отгребать их, как недавно греб дядя Антон. Но все, что ей удалось – прорыть узкий тоннель -  на ширину кулачка - с острыми, ощетинившимися бутылочными осколками краями.

Она всхлипнула и заревела, уже не заботясь о том, что снова привлечет внимание дяди Антона. Тот, судя по звукам, расхаживал у нее над головой и рассеянно напевал:

- Скоро ста-анет о-обруча-альным...!

Завоняло чем-то ещё, кроме старых какашек, но Сашка была так напугана и вымотана, что никак не могла сообразить, чем именно. Она покрутилась, пытаясь стянуть футболку, чтобы использовать ее в качестве рукавицы при раскопках, но толком не могла пошевелиться, и вскоре обессиленно обмякла, уставившись на виднеющееся в отверстие колесо белого москвича.

Неожиданно колесо загородили ноги в сандалиях.

- Митька! – громким шепотом позвала Сашка.

Сандалии растерянно потоптались на месте, потом появились разбитые в кровь колени и перепуганная Митькина физиономия.

- Ты чего там? Застряла? Где... этот?

Сашка ревела, не в силах ответить ни слова. Ей страстно хотелось просунуть в дырку руку и коснуться Митьки, но тогда она не сможет его видеть!

- Ну, говори же! Где он?

- На-на-вер-хууу! – провыла девочка.

- Щас... погоди, я тебя откопаю, - Митька испуганно огляделся, потом вцепился в края отверстия и стал раздирать его. Дело шло споро, несмотря на то, что Митькины ладони почти сразу превратились в кровавые клочья. У Сашки даже появилась надежда на спасение, но Митькины движения сначала замедлились, потом он и вовсе остановился и заглянул в дырку.

- Поклянись..., - шепнул он.

- Кляну-усь! – тут же провыла Сашка.

- Да погоди ты! Поклянись, что ни слова не скажешь... ну... про него. Что... ну... трогал тебя. И что... ну... что я тебя сюда водил. Скажешь, что сама хотела.

- Кляну-усь! – Сашка забилась в истерике, чувствуя, что грудь начало обволакивать болью.

- Тише ты! Чего орёшь! Ты... ты искренне поклянись! Мамой!

Сашка поклялась бы кем угодно, но не могла произнести ни слова. С ней что-то происходило непонятное. Грудь словно сжало папиными тисками и сдавливало все сильнее.

- Чего молчишь? – допытывался Митька, - Не хочешь?

Сашка обмякла, сосредоточившись только на том, чтобы дышать, хотя каждый вдох разрывал грудь чудовищной болью. Но эта же боль помогла справиться с истерикой. На некоторое время она отстранилась от всего, а когда снова смогла думать, обнаружила, что в расширившемся отверстии снова виднеется только колесо москвича.

Митька... бросил ее. Она ждала, что осознание этого вызовет новый приступ истерики, но его не случилось. Внутри было спокойно и как-то вяло.

Сверху, помимо запаха и напевов, доносились какие-то потрескивавания и гул. И тут она поняла, чем пахло. Керосином! Привиделась бабушка, плещущая из стеклянной бутылки на уложенные в печке дрова.

Что он там делает?

Слева вдруг что-то зашевелилось, но девочка уже исчерпала свой лимит страха и просто пошарила рядом с собой.

Кнопа... Она совсем про нее забыла...  Она чуть сдвинулась и подтолкнула занервничавшую крольчиху к выходу. Норки, которую сделал Митя, как раз хватило, чтобы туда протиснулась жирненькая, ушастая тушка...

Проем на несколько секунд закрылся, а потом снова посветлел. Послышался раскат грома.

Сашка с невольным умилением наблюдала за Кнопой, которая посидела на вытоптанном дворе, а потом неуверенно запрыгала к полю.

Боль немного отпустила, и сразу захотелось спать. Сашка представила свою уютную кроватку, которая была так издевательски близко и так страшно далеко от нее. Когда ей доведется снова вытянуться на ней и натянуть до подбородка пуховое одеяло?

Ноздри странно защипало, и девочка чихнула. Потом с трудом приподняла голову и тут же закашлялась.

Дым?! Откуда?! Он что?! Собрался спалить хлев?! Вместе с ней...?

Сознавая, что в Кнопину дырку не пролезет даже ее голова, она из последних сил сдвинулась, чтобы выбраться обратно в подвал, но поняла, что и туда ход закрыт. По какашечной насыпи спускался дядя Антон, держа на руках безвольное тело Дениса и моток бельевой веревки.

Саша обратила внимание, что дядя Антон оделся, как на выход – в белую рубашку с коротким рукавом и серые брюки со стрелкой. Может, собрался бросить их с Денисом в горящем сарае и уехать?...

Нет... не собрался. Вскоре замельтешили у перекрытия розовые руки-пауки, а следом во все усиливающемся дыму Сашка разобрала раскачивающуюся белую рубашку и венчающую ее плешивую голову. Дядя Антон издевательски скосил глаза к носу и вывалил язык. С языка на рубашку капала какая-то желтая пена.

Девочка завизжала, забилась из последних сил. Сверху, вперемешку с раскатами приблизившейся грозы, слышался гул и треск разгулявшегося пламени, подвал стремительно наполнялся дымом, в тяжелом чаду которого мерно раскачивался маятник – дядя Антон.

Боль вернулась! Чувствуя, как в груди что-то лопается и взрывается, девочка подтянулась к вырытому отверстию, в которое поступало немного свежего воздуха, и отключилась.

...

- Митя никому ничего не сказал, - произнесла Саша, - Меня нашли только на следующий день при разборе завала.

Она поддела носком форменного ботинка вросший в землю выцветший пластмассовый автомат и посмотрела на Семёна.

- Мне просто повезло, что началась гроза, и ливень быстро потушил хлев. Я почти год пролежала в больнице, но... выжила.

- И всю жизнь после твое сердце висело на волоске.

- Да. Несколько раз Митя порывался обсудить со мной это... эту историю. Я видела, как ему стыдно и страшно. Даже когда дачники увидели зарево пожара и вызвали по коммутатору пожарников, он молчал. Молчал, что бросил шестилетнюю сестру, запертую в горящем сарае с извращенцем и трупом его друга. Но я не стала с ним обсуждать это. Просто сказала, что ничего не помню. Дескать, играла в войнушку на поле, а потом очнулась в больнице... И никому ничего никогда не говорила. Все так и решили, что я сама увязалась за Денисом, а что было дальше – остается только догадываться. Решили, что Денис сломал шею случайно, а так как это произошло у дяди Антона на территории, тот не вынес вины и удавился. Его до сих пор вспоминают в садоводстве. И только добрым словом...

Саша оглядела место, где больше двадцати лет назад чуть не рассталась с жизнью. Теперь это была просто заросшая крапивой свалка.

- У меня не было стремления выгородить Митю, - произнесла она, чуть помолчав, - Мне просто не хотелось никаких конфликтов. Мне было шесть, и все, чего я хотела – чтобы... всем было хорошо.  

- И как? Получилось? – поинтересовался Семён.

- Да, - Саша пожала плечами, - Меня со всех сторон окружили такой заботой и любовью, что я и думать забыла про ту историю. Сердце у меня так и осталось слабеньким, и всю мою жизнь все ходили вокруг на цыпочках, чтобы не потревожить его.

- А Митя?

- Сразу после школы он уехал учиться в Москву, да там и остался. Все у него сложилось отлично. Семья, две дочки, возглавляет филиал крупной компании. Я его уже лет десять не видела. Звонит иногда, но чаще отправляет дорогие подарки. Недавно вон денег подкинул на новый автомобиль...

- Заглаживает вину?

Саша снова безразлично пожала плечами.

- Какая теперь разница...?

- Будь уверена, ему придется расхлебывать.

- Но я не хочу этого! – девушка подняла на Семена глаза, - Он был просто напуганным мальчишкой! Пусть у него все будет хорошо и в этой жизни, и в следующих. Мне только не понятно, почему... почему эта история преследует меня после смерти? Неужели в произошедшем есть какая-то моя вина?!

Семён положил ей руку на плечо и мягко развернул, уводя обратно в поле.

- Карма – это не всегда и не только про вину. Это причинно-следственный закон, определяющий, какими будут твоя настоящая и последующие жизни. Эта история – лишь следствие твоих предыдущих жизней, и, к сожалению, она наложила бы свой отпечаток и на последующие. Но тебе повезло. У меня получилось очистить твою карму, и теперь ты сможешь попасть в Чистые земли. Это очень доброе место, где нет ни боли, ни страха, ни терзаний, и где ты сможешь восстановиться и сама определить свой дальнейший путь к нирване...

Он махнул рукой, указывая вперед, и Саша далеко за полем в легкой, ванильной дымке разглядела очертания белого города.  

- А у меня... есть выбор? – спросила она.

- Выбор всегда есть, - улыбнулся Семён и повел рукой в другом направлении. Туда вела простая проселочная дорога. Две утрамбованные колеи с чахлой полоской травы между ними. Она змеилась к березовой роще, над которой, как и в тот далекий, страшный день рокотала грозовая туча, кажущаяся почти черной на нежной голубизне остального неба, - Ты можешь пойти туда и снова родиться в человеческой семье. Но имей в виду, что так ты снова попадешь в лапы сансары, обрекая себя на круговорот страданий и перерождений. Ведь вероятность того, что на твоем пути еще раз встретится тибетский мастер, способный помочь, катастрофически мала...

Александра улыбнулась.

- Что я усвоила из ваших, Семён Гаврилович, учений – это то, что тибетские мастера любят драматизировать жизнь. А она ведь прекрасна! Понюхайте воздух! Потрогайте эти сочные травы! Поглядите на приближающуюся грозу! Послушайте птиц! Я бы с радостью снова пережила и детство, и юность. Да, трудно представить вместо родителей, бабушки и Мити каких-то других людей, но разве это имеет значение, если они тоже будут меня любить!

- А если нет?

Девушка задумалась, потом храбро пожала плечами и, подняв с земли пластмассовый автомат, закинула его за плечо.

- Значит, такая у меня карма.

Семён смотрел вслед бодро шагающей женщине. Худенькая, маленькая. Со спины ей можно было дать и двенадцать лет, и даже десять. Чистый, добрый человечек, который всем хотел добра, и, даже пережив настоящий кошмар, унёс чужие позорные тайны с собой в могилу.

И по-прежнему хотел... жить!

Он оглянулся на белый город, манящий плавностью и безмятежностью очертаний, сулящий покой и блаженство уставшей душе на долгие столетия... Перебрал в памяти все свои предыдущие жизни и, криво усмехнувшись... зашагал вслед за Александрой.

Ее уже и след простыл. Проселочная дорога была пуста и тиха. Только над головой то и дело раздавались раскаты грома. Воздух пах озоном, разнотравьем и близкой водой, в ушах шумел нарастающий ветер.

В какой-то момент он почувствовал неясное стеснение и обнаружил, что просторная кашая снова сменилась на неудобную спецовку, а босые ноги обулись в тяжелые башмаки с металлоподноском.

Он усмехнулся.

Гьялцо был не прав, решив, что Самтен из некой самонадеянности снова влился в колесо сансары. Нет, он сделал это осознанно, как осознанно делал уже на протяжении октилионов тысячелетий.

Спроси любого постигшего Будду, и он с уверенностью скажет: ценность чего бы то ни было определяется его дефицитом. Блаженство, счастье, эйфория, радость, покой ценны потому, что труднодоступны, краткосрочны и эпизодичны. Если их вдоволь, они теряют всякий смысл.

Да, суть человеческая вовсе не в человеческой жизни, но как же повезло, что есть Сансара, которая дает познать не только счастье, но и горе. Не только блаженство, но и страдания.

Та самая сила, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо...

Над головой Семёна загрохотало. От неожиданности он втянул голову в плечи, а потом рассмеялся и запрокинул лицо к небу. Его тут же окатило теплым июньским ливнем, напоенным луговыми цветами и дикой земляникой.

Тропинка расплывалась перед залитыми водой глазами, и он заторопился по ней, чтобы укрыться в роще.

Ему еще предстоял долгий путь в новую жизнь...

...

Над головой Егора загрохотало, и он, сделав судорожный, сиплый вдох, открыл глаза и тут же ослеп от яркого света. Замахал руками, задел что-то и свет с чертыханиями пропал.

- Этот живой! – послышался голос, - Фонарик у меня выбил... зараза...

Егор повел глазами и обнаружил, что лежит на полу цеха, а над ним суетятся люди в синих, медицинских спецовках. Язык не слушался, мысли путались.

- Видишь меня? Слышишь меня? Моргни два раза, если да.

Егор попытался ответить, но язык был словно накачан новокаином, и он дважды моргнул. Его тут же укрыли сверху идиотским одеялком из фольги и надели на руку тонометр.

Он попытался вспомнить, что произошло, но последнее, что приходило на ум – как он вышел из подъезда в душный закат и слова соседки «Сегодня точно грянет!».

Да уж... грянуло так грянуло!

Он повернул голову, коснувшись щекой грязного пола, и обнаружил рядом еблана, которого пытался оттащить от ванн. Чуть в сторонке сидела оглушенная крановщица с перевязанной головой, а мастеровой стоял рядом и, кусая костяшки пальцев, провожал санитаров, уносящих носилки, на которых под какими-то тряпками угадывались очертания тел...

Егор помаячил коллеге непослушной рукой. Сергей заметил, подошел. Губы его плясали.

- Александра погибла... и Гаврилыч. Повреждений с виду никаких. Сказали, вскрытие покажет... Черт!... Ты сам как?

- Еще не знаю... Что... произошло?

- Да черт его разбери! – Сергей ошалело огляделся и присел на корточки рядом с Егором, - Сам недавно очухался. То ли обморок, то ли... Кран упал. С рельсов сошел. Видать, перепады напряжения, траверсу с грузом раскачало и...

- А меня? Ударило что ли?

- Не знаю. Разбираться будут. Эх... Сашу жалко... Молодая совсем девка...

Подтащили носилки, аккуратно погрузили на них Егора и еблана и понесли прочь.

- Да, я нормально! – вяло огрызался еблан, - Сам дойду.

- Доктор не разрешил, - ему надавили на плечи, укладывая назад, - Сначала надо обследование провести.

- Обследование чего?! Я прекрасно себя чувствую! К вам, врачам, только попади в руки и про здоровье можешь забыть!

На проходной ему возбужденно отсалютовал перепуганный Владик. Егор видел, что губы его шевелятся, но не мог разобрать не слова из-за шума в ушах. Шум казался странным, непривычным, даже болезненным, словно до этого он долгое время находился в тишине. Это на заводе-то! Не смешите!

А потом его окатило, как из ведра, и он понял, что шум создавал ливень. Такой яростный, что он начал захлебываться. Но это было даже приятно после стольких изматывающих недель адской духоты.

Егор задержал дыхание и открыл рот, набирая в него теплую душистую воду. Души коснулось странное чувство, совершенно неуместное, но... похожее на счастье! Так бывало иногда в детстве. Ни с того, ни с сего вдруг захлестнет невероятным блаженством и все вокруг мнится правильным, красивым и желанным...

В этом было что-то невероятно знакомое... Что-то...

Его закатили в нутро скорой, и мысль тут же пропала, но через пару секунд он краем глаза заметил на парковке растерянную и до нитки промокшую пожилую женщину в домашнем халате. Она тыкалась то к медикам, то к пожарникам, но те лишь отмахивались от нее, не вникая.

- Эй! – слабо позвал он, не надеясь, что за ливнем и сиренами она его услышит, но она услышала, засекла его и торопливо забралась в салон.

- Я супруга Семёна Пролётова! – торопливо доложила она, борясь с подступающей паникой, - Позвонили знакомые, сказали на заводе авария, а он сегодня в ночную...

- Не переживайте за него, - просипел Егор и пожал женщине руку, - Он захотел остаться. Это... был его выбор.

- О чем вы? Где мой муж?!

Егор прикрыл глаза. Он и сам не понимал, что говорит. Зачем вообще он позвал женщину? Ей предстоит нелегкий период, если Сергей сказал правду, и Гаврилыч погиб.

- Ступайте домой. Вам позвонят, как только что-то прояснится.

Женщина захлопала глазами, по бледным щекам потекли слезы. Сгорбившись, она трудом выбралась обратно под дождь.

- Постойте! – вдруг вспомнил Егор, - Он просил передать, что соседская пила в подвале! В ларе с картошкой. Верните ее... Петровичу.

Подоспели медики и захлопнули дверцы, отсекая от Егора вытянувшееся в изумлении лицо женщины.

- Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра, считая его пульс, - Кого-то хотите известить о вашем состоянии?

- Никого, - Егор прикрыл глаза, - Меньше всего мне охота валить на их натруженные плечи еще и свою тушу... Наоборот, как только встану на ноги... Наташку на учебу, а жену и тещу – на свои плечи. Запомните это. Так и будет...

- Ладно..., - неуверенно ответила сестра, вглядываясь в его лицо. Не бредит ли...?

Машина тронулась, выруливая со стоянки и тараня сплошную завесу дождя проблесковыми маячками и противотуманками. Сирену, правда, включать не стали, и это Егор посчитал за добрый знак.

- Значит... будем жить, - промямлил он, - И я, и Вика, и Наташка... И теперь я все сделаю правильно. А в нирвану всегда успеем попасть, так ведь?

- Ага, - рассеянно отозвалась сестра, мельком глянув на него, а потом уставилась вперед на плывущие в потоке дождя городские улицы.