Эффект наблюдателя: 24 ноября (дневник)⁠⁠

Видеть мир в песчинке,
А небо — в полевом цветке.
Вместить бесконечность в ладони
И вечность — в часе.
Но если глаз закроется — всё канет в серость.

— Вильям Блейк

Думаю, это моя последняя запись. Писать становится всё труднее — буквы расплываются, бумага теряет плотность, даже огонь в печке больше не даёт цвета, только серый отсвет на стенах. Это становится почти невозможно. Чернила больше не спорят с белизной страницы, они лежат на ней, как тень на тени. Сам акт выведения букв требует усилий, будто я процарапываю их на поверхности замёрзшей ртути. Всё сливается в единый серый шум — и бумага, и пламя в печи, и мир за окном.

Если кто-то когда-нибудь найдёт эти страницы — пусть знает: я пыталась помнить. Но память тоже выцветает.

Падма сидит у огня, прижавшись к Лёше. Её глаза, когда-то похожие на два тёмных, глубоких озера, теперь — просто два пятна тумана на бледном лице. Лёша молчит уже вторые сутки. Молчание стало его способом заботы. Он молча подкладывает дрова в печь. Молча укрывает девочку одеялом. И молча, уже в третий раз, перечитывает дедушкину книгу, водя пальцем по строчкам, которые для меня давно рассыпались в пыль. Я уже не понимаю, что он там ищет — слова теряют смысл, строчки сливаются в одну бледную полосу. Не понимаю. Возможно, он помнит всю книгу наизусть. Или, может быть, он ищет в словах, которые там написаны, не смысл, а лишь привычный ритуал, последнее доказательство того, что порядок когда-то существовал.

Из деревни уже неделю не доносится ни звука. Она стала совсем другой.

Когда мы приехали сюда, казалось, вечность назад, она звенела жизнью. Острая, почти болезненная синева неба. Кричащие цвета молитвенных флажков на ветру — синий, белый, красный, зелёный, жёлтый, каждый цвет был отдельной нотой в общей песне. Воздух пах кизяком, можжевельником и топлёным маслом. Жизнь была в каждом камне, в морщинах на лицах стариков, в звоне колокольчиков на шеях яков.

Я почти не помню, как выглядели лица людей, которые были здесь. Иногда мне кажется, что их никогда и не было. Только мы трое, печка и этот дневник, который скоро исчезнет вместе со мной.

Теперь деревня — это эскиз, набросанный углём на сером картоне. Флажки — просто выцветшие лоскуты ткани, одного тона с небом. Звуки умерли первыми, как будто годы назад. За ними последовали запахи. Теперь уходит цвет. Остался только шум. Не гул ветра, не шорох снега. Просто фоновый шум бытия, потерявшего все свои свойства.

Лёша ищет в дедушкином триптихе ответ. А я думаю, что текст и был ответом.

Мы просто дошли до его последней страницы.