Волшебство отменяется VII⁠⁠

Ничего не помогало. Я продолжала жить.

Пару раз в неделю я возвращалась на крышу, сидела на краю и тихо скулила, глотая коньяк из плоской бутылки. Все умерли, все! Почему я не могу? Почему я не могу просто взять и умереть, и оказаться там, где наверняка находятся все мои пацаны? В том, что пацаны где-то находятся, я не сомневалась. При полном неверии в бога, в рай, ад и все такое, идея полного небытия казалась мне абсурдом. Сейчас попробую объяснить. Я бывала в ином мире или измерении, на изнанке, если хотите. И эта изнанка была столь же реальна, как наш обыденный мир, наоборот, повседневная действительность после посещения изнанки ползла по швам, то там, то здесь обнажая торчащий скелет. Находясь там, ты как-то вдруг и сразу понимаешь: любое человеческое представление о боге просто невозможно в нашей системе мироздания, управляемой какими-то иными, непостижимыми законами. Но непостижимось законов вовсе не означает того, что человеческий разум не способен обнаружить, понять и логику, и взаимосвязь явлений. Я была уверена, что никто не уходит в никуда окончательно. И торопилась догнать своих ушедших.

Это случилось двадцать шестого декабря две тысячи одиннадцатого. Пришла на крышу в районе полудня, к двум была уже мертвецки пьяна. Где-то между двумя и тремя часами дня я их увидела. Пять едва различимых фигурок далеко внизу, у подножия дома. Я кричала, бесновалась, пытаясь привлечь внимание, запустила вниз бутылку (предметы сброшенные с крыши, по моим наблюдениям, никогда не достигают поверхности, я много с этим экспериментировала), но тщетно. Уснула здесь же, у самого края. Проснулась, мучимая диким похмельем, выбралась обратно в наш мир. Над Москвой стояла глубокая ночь.

Утром меня раздирали сомнения, не примерещилось ли с пьяных глаз? Доверившись себе, поехала покупать бинокль. Зря, как выяснилось, оптика в той реальности не работает совсем. Потом отправилась наверх.

Весь следующий год я провела на крыше, спускаясь лишь поспать, поесть и купить сигарет. Я уволилась и стала понемногу распродавать наследство, оставленное мне папой. Смерть папы прошла для меня почти незамеченной. Я всё глубже и глубже уходила в безумие, живя лишь своей одержимостью. Я перестала общаться с живыми людьми, мне вполне хватало общества моих мертвых друзей, и я вела с ними длинные разговоры на крыше. Я так хорошо знала мальчишек, что всегда угадывала следующую фразу любого из них. Показались они лишь через год, двадцать шестого декабря, в 14:28.

Новогоднюю ночь я провела тут же, глуша себя водкой. В полночь запустила сразу несколько салютов, тайно надеясь, что скрытые обитатели мира слегка охуеют от русского гулянья. Вышло эпично. Стоя на краю крыши, я смотрела на вспышки, озарявшее здешнее тяжёлое небо и почти веселилась.

А следующий новый год встретила в чужом подъезде, нажравшись заранее. Перепутала дома, хоть и живу на Аэропорте всю жизнь, поднялась на последний этаж, долго ломилась в чердачную дверь, выкрикивая проклятья, и уснула на площадке, прижавшись к прутьям перегородки.

Четыре года ушло на то, чтобы подтвердить закономерность. Только, вот, я никак не могла рассмотреть, что же они такое делают там, внизу. Зимой две тысячи семнадцатого мне удалось разглядеть. Ребята играли в сокс.

Спустя двадцать семь лет, за девять дней до конца истории, я еду на работу. Поезд в метро едет так медленно, что я успеваю заснуть.

Поскрипывают качели. Сейчас такие качели совсем исчезли из московских дворов. Помните лодочки? С двумя деревянными сиденьями друг напротив друга. Погода в этом январе апрельская. Тепло, безветренно, сыро. Тяжёлый снег будто пропитан водой. Мы с Михликом сидим на качелях, Вано стоит рядом, оперевшись на столб. Узбек только что ушел за пивом. Круглый должен скоро вернуться после экзамена по очередному сопромату. Лещ... я невольно обвожу двор взглядом, так и не привыкла, что Леща больше нет.

— Что делать? — Михлик повторяет это вторую неделю с периодичностью раз а полчаса.

— Кобыле хуй приделать! — не выдерживаю я. — Жить будем. Долго и счастливо. И умрем в один день.

Вано молча курит, качели скрипят, на Планетной снова гудит пробка.

— Это всё глюки. Спорынья. — рожает Серёга.

— Михалин, ты совсем дурак?

— Почему нет-то?

— Вот и я говорю, да.

— Я про спорынью. Там же на чердаке эти, опилки. В них грибок. Мы надышались парами.

— На чердаке стружка. Ты бросай клей нюхать. Или вас такому в школе милиции учат? — я тянусь и забираю у Вани сигарету.

— Нас учат, что у всего странного всегда есть простое и вполне обычное объяснение.

— Оно есть Сереж. Мы просто залезли на крышу и попали в неебаться чудное место. Куда проще-то. Кончай. Вон Узбек пиво тащит, — спрыгиваю с качелей и утопаю в сугробе.

Январь 96-го. Сколько нам? Так. Через три дня мне восемнадцать, Вано младше на шесть дней. Михлик, Круглый, как и Лещ, старше на год, а Узбек на три. Получается, 18, 19 и 21. Господи, совсем дети!

Я просыпаюсь в вагоне метро. Мне 46. И я точно знаю что делать. Слышишь меня, Серёж, где бы ты ни был? Я нашла ответ.

Прекрасно, что я дожила до ответов, а не сдохла, когда так страстно этого желала. Моя смерть ничего бы не изменила. Рано или поздно кто-то другой, открыв металлическую дверь, станет ключём к воротам. Этого нельзя допустить. Я запечатаю эту ебанную дыру из которой фонит безнадегой. Ее необходимо закрыть сейчас, пока в наш родной мир не хлынул ужас, зреющий до поры в утробе вывороченной реальности. Откладывать нельзя, сердце всё чаще подводит.

Интересная штука это человечье сердце. Оно способно вместить океаны боли и горя, но если приливы не чередовать с отливами, скрывать, таить, не давать выплеснуться чувствам наружу, затопить комнату и коридор, ударить пенной волной об стены, пустить ко дну корабль-другой, если носить маску, раз и навсегда выбрав улыбки на все случаи жизни, если казаться нормальным и приличным, другом, дочерью, женой, любовницей, начальником, сердце становится тяжёлым. Тяжёлое сердце глухо ворочается внутри, колотит в прутья клетки морзянкой: пиз-дец, те-бе пиз-дец, те-бе, су-ка, пиз-дец. Блаженны живущие с лёгким перышком в обрамлении кружева ребер, блаженны в неведении своего счастья.

Вчера, в каком-то сериале менты вели диалог:

— Мы смотрим, и наше сердце не разбивается.

— А, может, разбивается? Откуда нам знать, как разбивается сердце? Толкает в плечо и тянет локоть? Пойдем лучше шашлык есть. Ребята заждались.

Я знаю как разбивается сердце. Мир выцветает, и все становится неважным. Двадцать семь лет как я вдребезги разбила свое. Говорят же люди, надолго ль дурачку стеклянный хуй — не разобьет, так потеряет.

Я всё поняла, Серёженька, милый мой. Мерзость, затаившаяся за окном, ведущим на крышу, боится. Меня боится. Она обманывает меня фантомами моих друзей, отвлекает, сулит возможность повернуть время вспять. Но тварь просчиталась. Почему двадцать шестого декабря? Что означает выбор времени 14:28? Скоро, очень скоро я выясню и это.