Вероника⁠⁠

Сырость. Здесь так сыро, что даже крысы ушли из этого дальнего отсека ближе к центру корабля, где реактивный модуль ещё раздаёт остатки тепла.

Я затягиваюсь сигаретой и выдыхаю облако дыма вперемешку с ледяным воздухом из моих лёгких.

Конденсат стекает по ржавым трубам, ритмично капая в лужу на полу. Каждая капля – отсчёт времени. Шестьсот тридцать семь капель с тех пор, как я здесь. А пригодного для дыхания кислорода всё меньше и меньше. С каждым вдохом я краду у самого себя ещё несколько минут жизни. Запасы воды на пару недель, а последние остатки еды как раз ушли к центру корабля.

– Мне кажется, не совсем уместно в сложившейся ситуации тратить остатки сил на курение, сэр, – монотонный, но приятный женский голос эхом раздаётся в отсеке.

Я разглядываю сигарету в своей руке, тонкая струйка дыма медленно и убаюкивающе плывёт вверх.

– Заткнись, Вероника, обойдусь без твоих нравоучений на этот раз.

– Как пожелаете, капитан Маркин, – голос из динамиков звучит почти обиженно. Почти. У Вероники нет эмоций, только их симуляция, запрограммированная для «комфорта экипажа». Два года назад это раздражало. Сейчас... сейчас я был бы рад даже симуляции.

Шестьсот тридцать восьмая капля.

Я поднимаюсь с ящика, на котором сидел, и кости скрипят протестом. Тридцать шесть лет, два года – в работающем корабле, ещё два – в этой металлической могиле. Тело помнит каждый день. Тепло покинуло этот отсек неделю назад, унеся с собой последние проблески надежды.

– Вероника, статус систем.

– Основной реактор отключён. Резервные генераторы: четыре процента заряда. Системы жизнеобеспечения: аварийный режим. Запас кислорода: на четыре дня при минимальном потреблении. Температура чуть выше нуля, но падает. Рекомендую...

– Знаю, знаю, – перебиваю я. – Переместиться в центральный отсек. Не курить. Молиться.

– Молиться не входит в перечень рекомендованных действий, капитан.

Я усмехаюсь. Вероника – искусственный интеллект пятого поколения. Она может рассчитать траекторию полёта через астероидное поле, диагностировать рак на ранней стадии по анализу дыхания, но понять иронию – нет. Граница, которую её создатели так и не смогли пересечь.

Я тушу сигарету в луже на полу. Шипение звучит слишком громко в гробовой тишине отсека и сразу достаю вторую.

В этот момент прямо передо мной начала материализоваться энергия.

Сначала – контур. Женская фигура, размытая, как изображение на старом экране. Потом детали: плечи, талия, длинные ноги. Одежда – стандартная униформа флотилии, но идеальная, без единой складки или пятна. Волосы, собранные в строгий пучок. Лицо…красивое, симметричное, с пухлыми губками и курносым аккуратным носиком.

– Хватит, капитан! – она резким движением выбивает из моих ослабленных рук сигарету. Её пальцы – или то, что их имитирует – холодные, как лёд.

– Эй, полегче! – я бросаю на неё обиженный взгляд.

– Я здесь, чтобы спасти вам жизнь, капитан Маркин. Хотите вы этого или нет.

«Бум, бум, бум» – громкий звук по ту сторону титановой двери, отделяющий отсек капитана от четвёртого коридора.

Два года назад наш корабль «Ревваниум» столкнулся с необъяснимой энергией, которая как по щелчку пальцев вырубила наш реактивный модуль и, как следствие, любую возможную связь. Первый год экипаж держался надеждой, следующие полгода верой, а когда люди поняли, что запасов еды и воды слишком мало для пятидесяти четырёх членов экипажа…

«Бум, бум, бум» – звук эхом раздаётся в отсеке, но не производит на меня никакого впечатления.

– Не думал, что в твою программу заложили необъяснимый оптимизм, Вероника, – я достаю из пачки последнюю сигарету. – Лучше бы курева нашла…

– Всегда есть шанс, капитан, пусть и призрачный, но всё же…– она села рядом со мной.

– Наша программа «Поиск планет, пригодных для жизни» была рассчитана на восемь лет. Прошло только четыре…Нас никто не будет искать…Да даже если бы на земле знали, что у нас поломка, то никто бы не отправил спасательную операцию…Проще списать…– я закрываю глаза и вспоминаю свой дом. Алиска с Дениской пошли в третий класс, по моему возвращению я встретил бы уже выпускников – взрослых самостоятельных человечков.

– Нельзя опускать руки…Я бы могла вновь попробовать запустить модуль, с вашей помощью, в ручном режиме…Я бы…

– Да брось, ну…Мы полтора года не вылазили с реактора, по двадцать часов в день. Мы перебрали все возможные и невозможные варианты решения…Всё напрасно…– Я чиркаю зажигалкой и делаю глубокую затяжку, насколько позволяют силы.

– А как же спасательные капсулы? Да, мы потеряли девять, но, по моим данным, десятая капитанская капсула всё ещё здесь, в головном управлении, куда доступ есть только с вашего отсека и только у вас…– Вероника пытается сделать подбадривающее выражение лица, но получилось крайне неловко.

– Потеряли? Ах да…Ты про ту резню, которую механики устроили полгода назад, когда было повреждено шесть капсул? Или ты про оставшиеся три, которые успели отделиться от корабля два месяца назад и незамедлительно были уничтожены грейспушками? Да…Тогда да, можно сказать, что потеряли, – я пытаюсь выдавить саркастическую улыбку на замёрзшем лице.

«Бум, бум, бум» – звук становится всё громче и настойчивее.

– Как думаешь, Вероника, им нужна только капсула или они и от ужина не откажутся? Может, стоит открыть дверь?

– В случае открытия двери, шанс вашего выживания оценивается в ноль целых одну миллионную процента, – Вероника моментально выдала аналитическую информацию.

– А если не открою дверь? – Я поворачиваюсь в её сторону и выдыхаю клуб дыма прямо в лицо, но она даже не старается сымитировать кашель и неприязнь, но её молчание красноречивее любых слов. – Вот, видишь, а раз нет разницы, то зачем оттягивать неизбежное?

Я с трудом приподнимаюсь и ковыляю к двери, попутно доставая из кобуры свой пистолет, в котором услужливо остался ровно один патрон.

– Пошли нахер отсюда, слышите? Востриков, это ты, да? Может мне открыть дверь и пустить пулю в твою тупую башку, м?

«Бум, бум, бум» – в ответ лишь стук.

Я без сил опускаюсь на ледяной мокрый пол и облокачиваюсь на дверь спиной.

– Больше не могу…Нет сил…

– Капсула, капитан…Что вы теряете? – Вероника подошла ко мне и присела на корточки.

– Здесь мой труп хотя бы найдут…Через кучу времени, но найдут…А там…Куда эта капсула меня отбросит? На сколько там запаса горючки? На два дня, по-моему?

– На пятьдесят часов…

– А, ну тогда да, с ветерком до земли долечу…– На этот раз я даже не сделал попытку улыбнуться, но зато улыбнулась она. И сделала это так естественно…Так нежно…Так по-домашнему…Что мне даже стало тепло где-то внутри.

Остаток сигареты обжигает пальцы. Должен обжигать, но я этого не чувствую. Я выбрасываю окурок в стену, и он почти бесшумно приземляется на пол.

Я посмотрел на Веронику. На её лицо, которое сейчас было не идеальной симуляцией, а чем-то... настоящим. В уголках губ играла та самая улыбка – не запрограммированная улыбка стюардессы, а та, что бывает у матери, когда ребёнок делает первые шаги. Или у жены, провожающей в долгую дорогу.

«Бум, бум, бум».

Стук за дверью стал методичным, как удары метронома. Востриков не сдавался. Или это был уже не Востриков, а что-то другое – голодное, отчаявшееся, забывшее, что значит быть человеком.

– Пятьдесят часов, – тихо сказал я, больше себе, чем ей.

– Пятьдесят три, если отключить все второстепенные системы, – поправила Вероника. Её голос звучал мягко, почти шёпотом. – Я уже провела расчёты.

– Что там, в капсуле? – спросил я.

– Система жизнеобеспечения на шестьдесят часов. Минимум пищи и воды. Навигационный компьютер с загруженными координатами ближайших потенциально обитаемых планет. Автопилот. Есть вариант анабиоза, система криосна. Она несовершенна, шанс успешного пробуждения – три процента. Но это больше, чем ноль.

«БУМ, БУМ, БУМ!»

Дверь дрогнула. Не сильно – титан есть титан, – но дрогнула. Кто-то за ней начал работать ломом или чем-то похожим. Металл скрипел, протестуя.

– И тело моё будет бороздить космос десятки лет в поисках чуда…Ты будешь со мной? – я знал ответ на этот вопрос, но было очень горько вот так прощаться. Вероника стала мне настоящим другом за последние месяцы тут.

– До вашего погружения в криосон я буду рядом, капитан, – Она протянула руку – или её проекцию – к стене. Под её пальцами металл засветился голубым, проступили контуры скрытой панели. Щёлкнуло. Стена беззвучно отъехала в сторону, открывая узкий лаз.

– Секретный проход, – пояснила Вероника. – Только для капитана. О нём не знал даже экипаж.

– Почему ты не сказала раньше?

– Протокол безопасности. Информация о запасных путях раскрывается только в случае непосредственной угрозы жизни капитана. Угроза была признана достаточной...сейчас.

Мы вышли в небольшое помещение.

Капсула стояла посередине, похожая на серебристую каплю, готовую сорваться вниз. Её корпус блестел под светом ламп, на нём не было ни пятнышка ржавчины, ни царапины. Совершенная машина, застывшая в ожидании.

– Она... красивая, – неожиданно для себя сказал я.

– Да, – согласилась Вероника. Она стояла рядом, снова обретая чёткие контуры. – Я заботилась о ней.

– А ты? Что будет с тобой?

Вероника улыбнулась. Та же улыбка, что и раньше, но теперь в ней была грусть.

– Я останусь здесь, капитан. Мой код привязан к кораблю. Я не могу покинуть «Ревваниум».

– Но...Корабль умрёт.

– Я знаю. Но у меня есть долг. Записать и сохранить память о корабле, об экипаже, о вас. Чтобы, если кто-то когда-нибудь найдёт «Ревваниум», он узнал правду. Не ту, что напишут в отчётах на Земле, а настоящую.

Я молчал. Глаза застилала влага.

– Открой, – наконец сказал я.

Люк капсулы беззвучно отъехал в сторону. Изнутри пахло озоном и стерильностью. Я забрался внутрь. Кресло оказалось на удивление удобным, мягким.

– Вероника, – сказал я, когда ремни защёлкнулись.

– Да, капитан?

– Спасибо. За...За всё.

Она наклонилась, заглядывая в иллюминатор. Её лицо было так близко, что я видел каждую деталь – ресницы, которые не были настоящими, губы, которые никогда не чувствовали поцелуя, глаза, в которых светилось что-то большее, чем код.

– Программа запуска активирована, – сказала Вероника, отступая. – Через тридцать секунд произойдёт отстыковка. Затем – прыжок.

– Вероника...Ты была лучшим членом экипажа.

Её улыбка стала ярче. И в последний раз – настоящей.

– Прощайте, капитан.

Люк закрылся. Через иллюминатор я видел, как её фигура медленно растворяется, превращаясь в голубоватое свечение.

Голос из динамиков:

«Отстыковка через пять... четыре... три... два... один...»

Толчок. Лёгкий, почти неощутимый. За иллюминатором поплыли стены ангара, затем – чёрный космос, усеянный звёздами. «Ревваниум» остался позади – огромный, тёмный, мёртвый корабль-призрак.

«Прыжок через десять секунд. Активация криосистемы. Приятных снов, капитан Маркин».

Я закрыл глаза. Холод начал подбираться от пальцев ног, медленно, неумолимо. Но перед тем, как сознание поглотила тьма, я увидел их: Алиску и Дениску. Они махали мне рукой и улыбались.

И где-то там, на погибшем корабле, в вечной тишине космоса, искусственный интеллект по имени Вероника начал свою последнюю миссию – записывать историю. Чтобы память не умерла.

Чтобы надежда – даже самая безумная – имела право на существование.