Варили невестку в чане...⁠⁠

У нас с вами детская травма от Герасима и Му-му, а у китайцев - от этой истории...

Вчера у нас прошла встреча по книге писательницы Сяо Хун, и для этой недели перевела я (правда, наспех) сразу две главы из ее книги "Повесть о реке Хуланьхэ". Помните, был у меня здесь уже рассказ про одну из героев этой книги, маленькую невестку, которую сварили заживо. Семья купила ее "на вырост", а потом, решив, что она связалась с бесовщиной, успешно угробила. Небольшой отрывок из перевода - ниже.

................

Маленькая невестка ночами говорила во сне, днем горела. Во сне она все время повторяла, что хочет домой.

Слово «домой» свекровь считала дурным знаком: боялась, что это Яньван-владыка зовет ее обратно в подземный мир. Позвали толкователя снов. Толкователь истолковал – так и есть: «домой» означает возвращение в преисподнюю.

Маленькой невестке снились сны: то свекровь бьет ее, то веревкой подвешивает к балке, то жжет утюгом подошвы, то колет иголкой кончики пальцев. Каждый раз, когда снилось такое, она кричала и рыдала и просилась «домой».

Свекровь, заслышав крики «домой», тут же щипала ее за бедро. День за днем, ночь за ночью – от щипков бедра маленькой невестки стали как у олененка– в синих и лиловых пятнах.

Свекровь делала это от доброго сердца: боялась, что невестка и впрямь уйдет в преисподнюю, – и старалась поскорее разбудить.

Но маленькая невестка, пробуждаясь в полусне, думала, что свекровь ее бьет. Она кричала и прыгала с кана на пол – и не удержишь, и не усмиришь.

Силы у нее было удивительно много. Голос был страшный. Свекровь окончательно решила: вселились бесы, нашла нечисть.

И не только свекровь – вся семья уверилась: в девочке сидит бес. Кто же не поверит? В полночь кричит «домой», разбудишь – прыгает на пол, смотрит вытаращенными глазами, рот разинут, плачет и орет, а силы как у быка, голос как у резаной свиньи.

Кто не поверит? А свекровь еще добавляла: глаза у нее зеленые, как два огонька мертвецов. Голос прямой, протяжный – нечеловеческий.

Слух разошелся по соседям – и все поверили.

Добросердечные люди сочувствовали: жалко бедную девочку, до чего довела ее нечисть. Дитя без матери, а все равно ведь - живая плоть и кровь... В каждом доме растят детей... Жалость переполнила сердца. И у тетки, что жила на восточной улице, и у соседки с улицы западной – у каждой нашлось средство, чтобы излечить недуг.

Снова шаманили, снова изгоняли духов, снова гадали по благовониям, снова ворожили с дощечками – у Ху было шумно и многолюдно. Вселившийся в маленькую невестку дух дал народу бесконечную пищу для обсуждений. Кто не шел к ним поглазеть на творившееся – считался отставшим от жизни.

Ведь у Ху камлали по-новому, небывалому – это был новый рекорд в истории шаманства, новая эпоха. Не пойти – и отстанешь, и ничего не узнаешь.

Газет тут не было, записать это событие было некому. И все жалели больных параличом и лежачих: им выпало несчастье – не смогут увидеть великое зрелище камлания у семьи Ху.

Хуланьхэ – место замкнутое, культуры мало. Хотя местные чиновники и знать считали иначе, и даже пригласили ученого мужа из эпохи Цин сочинить песню:

Хуланьхэ – край лесов вековых, край удивительных людей...

Песня была положена на японскую мелодию, и все местные школы ее пели. Слов в ней больше двух строф, но и этих двух строчек хватало. Слушая, проникались гордостью за родной Хуланьхэ. Особенно в день посадки деревьев на Цинмин – ученики маршировали по улице с песней. Простые люди слушали и думали: «Наш Хуланьхэ – удивительный край!» И даже мальчишка-золотарь на улице с навозными вилами в руке говорил: «Наш Хуланьхэ!» – хотя непонятно, что этот край ему дал. Разве что эти самые вилы.

Хуланьхэ – место замкнутое. Газеты не умеют издавать. Диковинные истории уходят в никуда, как ветер.

А у Ху камлали и правда диковинно: мыли молодую невестку в большом чане. Прямо при народе.

Весть разошлась – все захотели поглядеть. Даже паралитики и лежачие – люди жалели их: что тело отнялось – полбеды, а вот что нельзя прийти посмотреть на небывалое купание молодой невестки у Ху – вот это настоящее несчастье.

В сумерки у Ху забили в барабан. Большой чан, кипяток, петух – все было готово.

Петух пойман, вода вскипячена, чан выставлен на улицу.

Зеваки тянулись непрерывным потоком. Мы с дедом тоже пришли.

Маленькая невестка лежала на кане – смуглая и улыбчивая. Я дала ей стеклянный шарик и черепок от чашки. Она сказала, что черепок красивый – поднесла к глазам, рассмотрела. Сказала, что шарик тоже хороший – стала щелкать ногтем. Убедившись, что свекровь не смотрит, она приподнялась – хотела сесть на кане и поиграть.

Только не успела, как вошла свекровь и сказала:

– Неслух! Опять вскочила дурить?

Подошла и накрыла ее старой ватной курткой с головой – так, что лица не видно.

Я спросила деда: почему свекровь не дает ей играть?

Дед сказал:

– Она больна.

Я сказала:

– Она не больна – она здорова.

И сама подошла и откинула куртку.

Смотрю – она уже лежит с открытыми глазами. Спросила меня: ушла ли свекровь? Я сказала: ушла. Она снова поднялась.

Едва поднялась – снова вошла свекровь. Накрыла ее снова и тихо сказала невестке:

– Стыда нет – болеешь так, что шаманов звали, а туда же – говорят, вставай, и встаешь.

Повернувшись к остальным, сказала громко:

– Она совсем не терпит холода – чуть простынет, сразу захворает.

В комнате и снаружи становилось все шумнее. Маленькая невестка шепнула мне:

– Смотри – скоро будут купать.

Говорила, будто речь шла о ком-то другом.

И впрямь, не прошло и времени, как купание началось – с криком и воплями.

Шаман бил в бубен и велел ей раздеться при всех. Раздеваться она отказалась. Свекровь схватила ее; позвали еще помощников – и все вместе разорвали на ней одежду.

Ей было двенадцать, но выглядела она как пятнадцати-шестнадцатилетняя, и зеваки – молодые девушки и замужние женщины – смутились при виде голого тела.

Маленькую невестку быстро перенесли в большой чан. Чан был полон горячей воды – кипятка.

В чане она кричала, билась, будто пыталась убежать. Рядом стояли трое-четверо и плескали горячей водой ей на голову. Скоро все лицо стало пунцовым, и она больше не могла вырываться. Стояла неподвижно, не пыталась выпрыгнуть – видно, поняла, что не выбраться. Чан был огромный, она стояла в нем, и над краем виднелась одна голова.

Я смотрела долго. Потом она уже не двигалась, не плакала, не улыбалась. Лицо в поту, все пунцовое – как красная бумага.

Я сказала деду:

– Маленькая невестка не кричит больше.

Заглянула в чан – маленькой невестки нет. Она упала на самое дно.

Тут зеваки все разом закричали. Решили, что она умерла. Все бросились спасать ее, и нашлись мягкосердечные – заплакали.

Пока маленькая невестка была еще жива и за мгновение до этого молила о помощи – ни один человек не вышел, не вытащил ее из кипятка.

Теперь она уже ничего не чувствовала, ни о чем не просила. И тут люди бросились ее спасать.

Вынули ее из чана, плеснули холодной водой. Она потеряла сознание – и зевак охватила жалость. Даже те, кто только что сам лил горячую воду, сейчас сочувствовали. Как же не жалеть? Живой, бойкий ребенок – и в один миг все.