Ущелье Азы (часть 2)⁠⁠

Они не прошагали и пары часов, когда внезапно стемнело. Идти в глубоких сумерках стало опасно, и им пришлось досрочно устраиваться на ночлег.

- Отче…, - Артем, ставя палатку, решил нарушить «обет молчания», который они негласно приняли после ухода от Сергии, - Зачем ты меня к ней водил?

Он обращался к отцу «Отче» по нескольким причинам. «Папа», казалось ему, звучало по-детски, «отец» - пафосно-театрально, а «батя»  - отдавало чем-то грубоватым, босяцко-плебейским. Кроме того, он знал, что это обращение - «Отче» - его отличающегося набожностью отца не на шутку раздражает.

- Чтобы ты посмотрел, как некоторые живут, и стал менее потребительски относиться к жизни и родным. Чтобы увидел веру и то, как во имя этой веры кто-то жертвует собственной жизнью, - он помолчал, - Даже если эта вера  - лишь иллюзия…

Артем шумно выдохнул, во все глаза глядя на отца, который бродил вокруг и собирал валежник для костра.

- Ты… Слава яйцам!

- Артём!

- Я хочу сказать… Я не ожидал, что ты понимаешь… Думал, начнешь задвигать за религию, за всякие там святые таинства… А по факту…, - Он задумался, подбирая слова, - Ты не думал, что она ведь живет именно так, от чего ты хотел бы меня отучить!

- Что за нелепость? – рассеянно отозвался Дмитрий.

- Ну, сам посуди… Она ведь ни хрена не делает. То есть делает, но это по сути какая-то совершенно бесполезная фигня. Я играю на гитаре и тусуюсь с друзьями, а она сыпет соль и молится.

- Ты живешь в свое удовольствие, а она…

- Откуда ты знаешь, что она не получает удовольствие? Может, именно этим она и мечтала заниматься всю свою жизнь? Ведь не в кандалах же ее сюда пригнали?

Отец задумчиво молчал.

- А эти ее речи про «птичку божью». Она ведь, по сути, живет за счет сердобольных паломников, которые ее регулярно снабжают хавкой и припасами.  Так же, как я живу за ваш счет. Я тоже могу сказать, что я  - птичка божия. Не сею, не жну, но Всевышний меня, тем не менее, питает. В то время, как питает меня вовсе не Всевышний, а вы с мамой…

Отец усмехнулся, покачал головой, невольно признавая, что сын в чем-то прав. Соорудил костер и уселся рядом, глядя на занимающийся огонь.

- Ты меня уделал, сын, - произнес он, - Честно. Я с такой стороны даже не рассматривал…

Он достал походную сковородку и, вывалив на нее из консервных банок гречку с тушенкой, аккуратно пристроил на огонь.

- Но знаешь…, - продолжил он задумчиво, - Мне есть, что возразить. Не подумай, что я верю во все это, но… нельзя отрицать некоторые моменты…

- Какие это? – Артем с нетерпением ждал отцовых слов. Впервые тот говорил с ним на равных. Не просто слушал его, а слышал! И размышлял над его словами, а не просто отмахивался, как от несуразной чуши, которую может выдать лишь его инфантильный, неблагодарный, ни на что не годный отпрыск…

- Насчет птички божьей, например… Если я вдруг перестану содержать тебя, придут ли мне на смену какие-то дремучие селяне? Станут ли отрывать от себя кусок, чтобы прокормить тебя?

- Ну…

- Быть может, это Бог не позволяет селянам или кому-то еще забыть про одиноко живущую в тофаларской тайге монахиню? Быть может, именно его заботами у них есть достаточно, чтобы без особого ущерба для себя оторвать от своих запасов и поделиться с ней?

Артем молчал.

- Они ведь регулярно ходят к ущелью, несмотря на то, что оно находится в стороне от охотничьих троп. Помнят, чтят… благодарят, чем могут. А за что благодарят? Быть может, за что-то зыбкое, всего лишь за ощущение, за иллюзию безопасности… а может, и за что-то бо́льшее… Ведь все это длится не десятки, а сотни лет!

- Ну…

- А то ущелье… В детстве я видел его каждое лето. И лишь несколько раз таким, какое оно было сегодня. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Большую часть времени это просто ущелье – узкий, ничем не примечательный провал в земле, покрытый ледником. Но время от времени оно начинает нагреваться. Никто не знает, что это за источник тепла, но монахи, несущие караул, в это время задраивают люки, выпроваживают посторонних и… и…

Дмитрий умолк, подбирая слова…

- Молятся? – Артем скептически скривился.

- Понятия не имею, - отец покачал головой, - но никто не может с уверенностью сказать, вопрос это всего лишь веры или… действительно, выживания человечества.

Они умолкли и в уютном молчании, которое бывает только между близкими людьми, поужинали кашей и хлебом, который завернула им в дорогу матушка Сергия. В самом начале пути Артема тошнило от походной еды. Он брезговал есть из закопченной сковородки, которую отец не мыл, а лишь формально споласкивал в ближайшей речке, предварительно отбив присохшие объедки о дерево. Его раздражал неизменный, присутствующий в любом блюде вкус тушёнки. Раздражала и небрежность приготовления, и неаппетитный вид еды, приготовленный по принципу «вывали и разогрей» и необходимость есть с отцом из одной грязной посудины, загребая ложкой со своей половины. Все время мечталось о высоком стакане свежевыжатого сока с пенкой. Мечталось о белом фарфоре, на котором скворчит только снятый с гриля толстый, сочный стейк, присыпанный мелко порезанной, душистой зеленью…

Сейчас же он впервые за время похода поел с удовольствием. То ли привык, то ли визит к монашке все-таки сослужил добрую службу… Но он склонялся к тому, что это лишь от осознания, что скоро все закончится. Завтра к вечеру они вернутся в Гутару. Быть может, там есть какая-никакая столовая, где они смогут что-нибудь сточить перед вылетом. Каждый из своей тарелки.

Когда каша была съедена, Дмитрий поднялся, похрустел затекшими коленями и пошел к шумящей неподалеку речушке сполоснуть сковороду. Артем тут же хищно завладел оставленной отцом пачкой сигарет и закурил, в блаженстве прикрыв глаза. Отцовские сигареты были противные, вонючие. Но сейчас он этого почти не замечал. Или тоже привык?

Когда он услышал внезапный вскрик и последовавший за ним громкий всплеск, то сразу понял, что отец свалился в речку, и, вспомнив, как тот хохотал над ним днем ранее, не смог удержать злорадную ухмылку. Но когда прошло несколько секунд, а до него не донеслись приличествующие случаю ругательства, он насторожился.

- Отче? Ты как там? – осторожно крикнул он.

Ответа не последовало.

Он вскочил, отбросив окурок, и всмотрелся в ночь, изо всех сил напрягая слух.

Тишина…

Он сорвался с места и через несколько секунд был на берегу. Над речкой стоял небольшой туман, и он не сразу разглядел отца. Тот лежал на спине в мелкой, весело бегущей по камням воде, а от головы его расползалось и уносилось прочь темное пятно.

- Папа! – завопил он, спрыгнул с небольшого обрыва и поднял отцовскую голову из воды. Дмитрий сдавленно застонал, махнул перед собой и снова уронил слабую руку.

Кое-как Артем выволок отца на берег и, содрогаясь, оглядел его голову. Ясно было, что тот в потемках упал и неудачно ударился головой о камни. Ударился виском.

Что делать?!

Он некоторое время сидел, держа отцовскую голову на коленях и вглядываясь в его лицо. Тормошить его он боялся и лишь отчаянно мечтал, что тот вот-вот вздохнет, откроет глаза и сядет, смущенно посмеиваясь и потирая ушибленное место. Но шли минуты, а папа по-прежнему был в отключке. Мечущийся взгляд выхватил валяющуюся неподалеку сковородку.

«Что толку было ее полоскать?», - промелькнула обиженная мысль, - «Все равно она чище не станет».

Он разревелся. Громко, по-детски, надувая носом пузыри и захлебываясь. Сознание заволокло паникой. Да, в деревне знают, что они пошли к монашке. И в МЧС они зарегистрировались. Но как скоро их хватятся? Он подозревал, что, в лучшем случае, завтра к вечеру, когда истечет срок аренды парковочного места папиного вертолета. А поиски, скорее всего, начнутся только послезавтра с утра. И сколько времени уйдет на поиски?

Что ему делать? Оставаться на месте? Вернуться к монашке? Тащить отца в Верхнюю Гутару?

Последний вариант казался ему наиболее привлекательным, но он отмел его сразу… Он понятия не имел, куда идти. Он даже не пытался запоминать дорогу или отмечать какие-то ориентиры, всецело полагаясь на отца. К тому же, припомнились крутые горы, скользкие от толстой наледи; бурные речки с ненадежной, скользкой переправой в несколько камней. Как он переправит там отца? И сколько времени заняла бы дорога, даже если бы он знал маршрут наизусть? Неделю? А с головой у него явно что-то серьезное….

Нет, Гутара отменяется.

Но и оставаться на месте он тоже не может. Папе необходима помощь! Монашки вроде бы умеют оказывать врачебную помощь… Или это мифы из старых фильмов про войну?

Он вытер рукавом сопли и сосредоточился. Они отошли совсем недалеко от ее жилища, когда устроили привал. Может, час-полтора, а потом как-то разом стемнело. Но он не помнил направление. Запомнил только, что дорога была легкой, ровной, через приветливый, пологий ельник. Он встал, огляделся и вдруг с облегчением выдохнул.

Ночь стояла ясная. С трех сторон небо было по-летнему светлым, густо нашпигованным звездами, но с четвертой стороны мельтешил узкий, темный участок, напоминающий дым от пожара. Клубящуюся тьму время от времени подсвечивали зарницы. Туда ему и надо!

Он вернулся в лагерь и, раздербанив палатку, соорудил что-то вроде волокуши. Потом перевязал одной из своих белых футболок Дмитрию голову, кое-как затащил его на обрыв, уложил на волокушу и двинулся в обратный путь.

Он не знал, сколько прошло времени, но когда он, едва держась на ногах от усталости, выбрался на плато, то заключил, что время давно перевалило за полночь.

Над ущельем клубилась совершенно черная туча, и Артем не мог понять, то ли это пар, исторгаемый провалом, из кирпичного превратился в антрацитово-черный, то ли просто ночь создает такую иллюзию. Клубы поднимались высоко над крышей дома, их то и дело прошивали ветвистые фиолетовые молнии. Значит, вечером ему не померещилось. Какая-то локальная грозовая активность, видимо, вызванная смешением холодного и горячего воздуха…

Если бы не эти молнии, барак было бы не видать вовсе. Но при вспышках он проступал из темноты и казался плоским, двухмерным, словно вырезанным из черного картона.

Артем пробежался глазами по окнам и ни в одном не заметил огонька. Конечно, монашка видит уже десятый сон… Он сдул упавшие на лицо мокрые от пота волосы, поглядел на запрокинутое бледное лицо отца и решительно взялся за ручки волокуши. Придется ее разбудить.

Он напряг трясущиеся мышцы и поволок Дмитрия к дому…

…

Заметив, что дверь чуть приоткрыта, Артем не стал стучать, ухватил Дмитрия подмышки и, затащив в гулкий холл, в изнеможении опустился рядом, привалившись спиной к прохладному дереву стены.

Что теперь?..  Он прислушался, надеясь услышать что-нибудь… Ну, например, слова истовой молитвы за судьбы человечества, глухие удары лба о половицы, быть может, звуки самобичевания… Тогда ему было бы гораздо проще потревожить монахиню.

Но дом был погружен в звенящую тишину. Он представил, как заходит в комнату, где она сладко похрапывает в подушку, трогает ее за плечо… Представил, как она подскочит, как будет сонно хлопать глазами, в которых по мере пробуждения начнет расти стыд позорного разоблачения, а то и… осознание возможных последствий… Захочет ли она в таком состоянии ему помогать? Может, пусть себе спит, а он тихонько посидит внизу до рассвета. Сейчас, в самом начале июля, это уже будет скоро… Говорят, монахи просыпаются с первыми лучами солнца… Можно ли это правило применить к Сергии, если учесть…

Он тряхнул потной головой и, стараясь не шуметь, протащил отца знакомым маршрутом до комнаты, где женщина поила их чаем. Водрузил его на тахту.

Дмитрий по-прежнему был без сознания. Артем со стыдливой нежностью поправил сползшую повязку, пощупал пульс на запястье. Толчки ему показались сильными, ровными. Впрочем, он не врач… Он коснулся ладонью отцовской щеки и нахмурился. Папа явно температурил!

В тревоге он поднялся. Нет, придется ее разбудить!

Решившись, он кинул на отца последний взгляд и двинулся обратно в холл к лестнице. Очередная вспышка молнии озарила зеркало, и он невольно взглянул наверх. Может, хоть в ночном свете он разглядит вазу и фрукты?.. Но нет. Под потолком по-прежнему хитро щурилась козлиная морда со спиленными рогами. Само же зеркало было завешено какой-то тряпкой, вроде старой шторы. Как на похоронах…

Повинуясь неясному импульсу, он потянул на себя тяжелую пыльную ткань.

Отражение каким-то непостижимым образом противоречило действительности. Мутные, черные ступени должны были подниматься, образуя с лестницей реальной острый угол, но… они почему-то вели вниз, словно являясь не отражением лестницы, а её продолжением. Кроме того, зеркальная лестница была намного шире и длиннее реальной, а ступени из деревянных постепенно становились… каменными, щербатыми, стершимися, уходящими, казалось, в черную бесконечность… Но самое главное  - отражения его самого на этой лестнице… не было.

Артем отвернулся, зажмурился и вцепился в перила, уговаривая себя, что в этом зеркале и днем-то ни черта было не видать. А сейчас, тем более, ничего он там не видит. Просто мозг пытается достроить некое «изображение», на свой идиотский манер, позабыв при этом присобачить туда главное действующее лицо…

Не оглядываясь больше, он поднялся на второй этаж и остановился на пороге длинного прямого коридора, заканчивающегося окном. Оно вспыхивало фиолетовыми молниями, от чего коридор и несколько закрытых дверей по обе его стороны то слепли в кромешном мраке, то озарялись мертвенным, серым светом….

Юноша облизнул внезапно пересохшие губы. Он никогда не страдал излишними фантазиями, не боялся призраков и мертвецов, считая их не заслуживающей внимания глупостью. Лучшему из ужастиков он всегда предпочитал самую худшую из комедий. Но, если доводилось ужастик смотреть, то он почти всегда на середине безмятежно засыпал. И ни разу после его сон не потревожили ни Фредди Крюгер, ни японская девочка с волосами, ни какая-нибудь стометровая акула-гризли в компании клоунов-сенобитов.

Но теперь в голову полезло всякое. Он представил, как ему придется, в поисках монашки, по очереди открывать эти мрачные, запертые двери. И каждый раз, вопреки здравому смыслу, он будет испуганно замирать. Представил раз за разом повторяющийся призрачный, зловещий скрип…

«Чертов дом с привидениями» - испуганно подумал он и, затаив дыхание, прислушался в надежде, что Сергия обнаружит свое местоположение раскатистым беззаботным храпом и избавит его от необходимости открывать подряд все двери, но дом был по-прежнему тих…

Может, она вообще куда-нибудь с вечера умоталась, и барак пуст? Эта мысль, вопреки ожиданиям, не вызвала в нем новую волну страха, наоборот, успокоила. И, когда он медленно двинулся к первой двери, то уже почти мечтал, чтобы все комнаты оказались пусты. Тогда он просто спустится вниз, достанет отцовский фонарик и поищет аптечку. Может быть, потом он попробует высушить искупавшуюся в реке зажигалку или найдет спички и включит эти газовые штуки на стенах. А может, и не стоит возиться? Давно привыкнув бодрствовать по ночам и отсыпаться днем, он обычно мог с точностью до получаса угадать время. Сейчас его биологические часы говорили, что уже перевалило за три пополуночи. Скоро начнутся предрассветные сумерки.

Потянув на себя первую дверь, он обнаружил крошечную комнатку с узким окошком. Совершенно пустую, если не считать притулившуюся у стены деревянную, грубо сколоченную  кровать с тонким матрасом, свернутым валиком в изголовье. За второй дверью, как и за всеми последующими, было то же самое.

Никаких сенобитов.

Ободрившись, он все более уверенно по очереди распахнул все пять дверей, и, когда подходил к последней, уже рассеянно размышлял, есть ли в этом доме кипяток и кофе. Хотя бы растворимый… Он ему явно пригодится, чтобы не уснуть, пока…

Взявшись за последнюю ручку, он вдруг застыл. За этой дверью явно что-то происходило…

Слышались тяжелое дыхание, что-то хрипло шепчущие мужские голоса, заглушаемые время от времени задыхающимся женскими стонами:

«…Дево Богородице, Мати щедрот и человеколюбия, прелюбезная надежде и упование мое!... помилуй мя, вопию Ти болезненно….»

Молитва никак не могла ни скрыть, ни замаскировать того факта, что там, за дверью явно… трахались! И отнюдь не двое в скромном и стыдливом уединении. Оргия… Так вот, почему Сергия так настойчиво выпроваживала их накануне вечером. Ждала гостей? И этот срам спонсируют и тофы, и туристы, и его дурак-отец… ведомые теми самыми благими намерениями…

Чувствуя нарастающий гнев, Артем даже не помыслил о том, чтобы тихо удалиться. Потянул на себя дверь и вгляделся в темную комнату, где не просто пахло, а РАЗИЛО сексом и… почему-то костром.

Сверкнула молния, осветив аскетичное убранство. Все то же узкое окно, кривоногий старомодный стул с подлокотниками подле, деревянная убогая кровать. Правда, на этот раз не было свернутого валиком матраса. Кровать была расстелена, и на ней застыло странно вывернутое, перекрученное тело Сергии.

Она была совершенно неподвижна, словно парализована столбняком. Жили только глаза и губы. Глаза в сладострастной муке блуждали по потолку, а губы без остановки двигались, то бормоча что-то неразбочивое на разные мужские голоса, то вдруг обретая собственный и принимаясь выплевывать задыхающиеся сбивчивые слова молитвы:

«…тя смиренно, воззри на мя милостивым своим оком и не возгнушайся мене, всего помраченнаго, всего  оскверненнаго, всего в тине сластей и страстей… »

Она внезапно сбилась, умолкла, поймала взглядом застывшего на пороге Артема.  Одну мучительную секунду стояла  совершенная тишина, а потом Сергия завопила:

- Удирай, идиот! Убирайся за насыпь НЕМЕДЛЯ!

Последнее слово перешло в оглушительный визг, а потом сменилось многоголосым бормотанием. Артем никак не мог понять, каким образом она, имея всего один рот, может одновременно произносить совершенно разные фразы. Из всей этой многоголосицы он смог разобрать только наиболее часто повторяющееся слово «мясо!».

А потом она как-то разом обмякла, расслабилась и села на кровати, лениво расправляя задравшийся подол рясы. Комната в очередной раз вспыхнула и тут же погрузилась во мрак, оставив светиться лишь две бледные точки на лице женщины – глаза. Да еще подол ее рясы почему-то тлел…

Бежать… Она сказала – бежать!

Мысленно Артем был уже далеко, уже видел впереди белеющую соляную полосу, даже слышал свое надрывное, всхлипывающее от ужаса дыхание… Но его тело не двинулось с места. Он мог только мотать головой, следя за тем, как Сергия вальяжно поднялась, потянулась и приблизилась к нему с этим своим жутким, демоническим светом в глазах. Поступь ее была тяжела, сотрясая весь дом, словно шагал могучий дровосек в кирзовых сапогах, а не тщедушная босоногая женщина…

- Какой гадкий отрок, - прогремела она густым, мурлыкающим басом, - Любишь подглядывать?

Он мог только снова помотать головой.

- Давай-ка поглядим, что у тебя внутри…

Внезапно она проворно забралась обжигающе горячей рукой под его худи, приложила ее к груди. А через миг Артем истошно заорал, почувствовав, что эта цепкая, проворная клешня вдруг очутилась уже внутри его, ухватившись прямо за сердце. Ухватилась бережно, ласково, почти эротично… и сжала.

Тут же против воли вспомнилась злосчастная вечеринка в Церкви. Он, сидящий голой жопой на аналое, и Ленка, отсасывающая ему… Она с такой же страстной, трепещущей нежностью сжимала в ладошке его напряженные яйца…

Он снова заорал, отшатнулся, через секунду почувствовав, что уперся спиной в коридорную стену. Подвывая от ужаса, он задрал худи, готовый увидеть дыру в животе и вываливающиеся кишки, но… грудь была совершенно цела.

Раздался тихий смех. Ничего не соображая от страха и потрясения, Артем приподнял голову и сквозь свесившиеся на лицо волосы уставился на матушку. Та с ленивой неспешностью вернулась в комнату и уселась креслице, закинув одну ногу на подлокотник и почесывая оголившееся худое колено.

- Вам, извращенцам, тут словно медом помазано, - лениво пробасила она, помолчала, а потом сказала: «Налетай, братцы! Еще одного праведника прислали… Отправим его в Рай!»

Артем даже не успел сообразить, к кому она обращается, как вдруг почувствовал страшную тошноту и головокружение. А следом его стало наполнять изнутри чем-то чужим, посторонним, но… живым! Все перед глазами померкло, а потом внезапно вспыхнуло огромной, подрагивающей миллионами свечных огоньков древней, готической церковью. По обе стороны от него в душном, пахнущим ладаном, мареве виднелись ряды деревянных скамей со строгими прямыми спинками, под ногами тянулся богато расшитый сценами из Камасутры ковер, начинающийся у далеких массивных ворот позади и заканчивающийся у просторного клироса впереди.

Спасительную мысль, что он спит и просто впервые в жизни видит кошмар, он отмел сразу хотя бы потому, что она вообще у него появилась. Если во сне сознаешь, что это сон, то сразу  просыпаешься. По крайней мере, у него было так. Да и слишком яркими, живыми и последовательными были воспоминания о недавних событиях, совсем не похожими на неразборчивую мешанину образов, присущих снам.

Демоны. Это демоны из одержимой монахини перебрались в него и… забросили его душу в Ад… Если бы он знал хоть одну строчку молитвы, он бы непременно начал ее читать, наплевав, что совсем недавно презрительно кривился в сторону Церкви и Религии.

«Иже еси на небеси…», - вот и все, что было в его арсенале. Если это вообще было словами молитвы. А ещё почему-то: «Черт сидит в своем аду и играет во ду-ду… »

Он двинулся к клиросу и через некоторое время в золотистом полумраке смог разглядеть и тот самый, злосчастный аналой и… кого-то подле него. Девушку, нарядившуюся в стихарь…

Нет, не Ленка…

Он поднялся на клирос и пораженно уставился на поджидающую его демоницу. Белокурые волосы, задорная челка, горящие желтым огнем глаза…  

- Любишь это дело? – спросила она и сама же себе ответила, - Мы знаем, что любишь…

Она опустилась перед ним на колени, подняв полы стихаря парусом, и посмотрела уже снизу с бесстыдным кокетством. Артем против воли почувствовал сильнейшее желание, в горле пересохло, и он шепнул, хотя хотел этого меньше всего:

- Снимай его… Ну, живее…

Демоница тут же повиновалась, стянув стихарь через голову, и Артем испуганно отвел взгляд. Под мешковатым одеянием оказалось совсем не то, чего он ждал. Он рассчитывал увидеть хрупкое и, одновременно, соблазнительно пышное в определенных местах, тело, а по факту перед ним предстало что-то крупное, долговязое, нездорово мускулистое и почти черное… Она больше всего напоминала тех несчастных мужиковатых бодибилдерш со змеящимися по всему телу венами, с плоской грудью и малопривлекательной острой и сухой промежностью. Прекрасные белокурые волосы тоже пропали, оголив расписанный замысловатыми татуировками череп.

- Очень сладкий, - прохрипела женщина, потянувшись здоровенными ручищами к его промежности и плотоядно ухмыляясь.

Артем завизжал, увидев частокол акульих зубов, шарахнулся в сторону и... снова оказался в коридоре второго этажа.

В голове роились тысячи голосов. Несколько из них разом о чем-то переговаривались с монахиней. Сквозь ужас, и растерянность, чувствуя себя бесправной приживалкой в собственном теле, он сумел только понять, что велся спор, кого из них троих оставлять в живых.

«Близится рассвет», - шелестело в голове.

- Вырвать блуднице ноги, - шептали его губы.

- Болезного бросить в пропасть…, - хрипело в горле, а в голове тут же отвечало блеющим фальцетом: «Это слишком просто…»

- Все равно от него нет толку! Хоть покуражиться напоследок! – гневно выкрикнул его рот.

- Надо оставить молодого…

- Его тут не оставят, - задумчиво вещала Сергия, - Пришлют опять ни на что не годного старца! Оставим монашку.

- Но он такой сладкий…, - этот голос в голове он с ужасом узнал. Та самая лысая демоница!

- Первым контуженного кокнем, - прохрипели Артемовы губы, - Небольшое, но все-таки удовольствие.

- С болезным делайте, что хотите. Потом обоих в яму. Она будет молчать.

Совершенно пришибленный, отодвинутый на задворки собственного «я», мнящийся самому себе балансирующим на краю клубящейся адской пропасти, Артем вдруг дико взвыл, через силу отлепился от стены, и, ничего не видя перед собой, бросился бежать по коридору.

Голову разрывали тысячи чужих голосов и чужих эмоций. Ярость и тут же уныние, вожделение и голод, жажда убийства и благостное созерцание, веселье и угрюмая задумчивость. Все одновременно и всё не его - всё постороннее! Отказывала то одна нога, то обе, заставляя его спотыкаьься, врезаться в стены, то вдруг голова вспыхивала сумасшедшей болью, грозящей свалить его на пол,  а сердце стучало в таком бешеном темпе, что, казалось, скоро не выдержит и задымится. Несчастный коридор мерещился ему длиной в целую жизнь, как в тех самых дурацких ужастиках, где дебильные тинэйджеры убегают от опасности в темпе вальса, словно под водой…

Лестница под ногами оказалась так внезапно, что он не удержался, скатился по ней кубарем, врезался лбом в зеркало и отлетел обратно на ступени.

Голова взорвалась новой болью, по лицу потекла горячая кровь. Он скорчился и выблевал полупереваренную гречку с тушенкой меж широко разведенных колен.

Полегчало.

Он сел, оглушённо ощупывая разбитый лоб, и вдруг понял, что наваждение прошло. Голова болела и страшно кружилась, но снова принадлежала только ему одному! И какое же это было… блаженство!

Он отнял руки от лица и посмотрел перед собой. От удара зеркало лопнуло и, вероятно, разлетелось бы на осколки, если бы не крепко удерживающая его по краям увитая деревянными лозами рама. Отражение еще больше исказилось, покоробилось, стало разрозненным и сегментированным, но призрачная лестница по-прежнему была видна.

Все более редкие и бледные вспышки за окнами выхватывали из тьмы широкие каменные ступени, спускающиеся в черную бесконечность. Но его, Артема, на ней, как и прежде, не было. В отражении он видел лишь торопливо удаляющиеся прочь корявые силуэты. Одни были похожи на горгулий с дряблыми перепончатыми крыльями, другие напоминали каких-то архаичных паукообразных с жирными, волосатыми брюшками и множеством когтистых лап, третьи сверкали изможденными беселыми телами, по-змеиному стекающими по ступеням…

И все это многочисленное разношерстное общество торопливо спускалось в кромешную тьму по бесконечным ступеням, словно продолжало погоню, не сознавая, что объект этой погони… остался позади….

Артем, едва ощущая собственные ноги и руки, сполз с лестницы, торопливо достал из кармана платок и, обмотав им пальцы, аккуратно вытащил из общей неразберихи небольшой осколок зеркала, а потом забился вместе с ним в узкий промежуток между зеркалом и стеной. Затих в ожидании, держа осколок перед лицом.

Вскоре на втором этаже послышались тяжелые шаги. Вот достигли лестницы, остановились в нерешительности.

- Эй, гадкий мальчишка…, - раздался тот самый мурлыкающий бас, - Это ты снял покров?

Артем молчал. Слава Богу! Слава Богородице, всем святым и старцу Серафиму особенно! Он все правильно понял! Это зеркало – ловушка! Уводит демонов по ложному пути! Отправляет обратно в Преисподнюю. Если бес, который завладел матушкой, решит за ним погнаться, она тоже освободится!

- Ну, же, - гремело сверху, - давай повеселимся, пока можем! Признаю, Геката не слишком хороша, но у нас есть девчонки и посимпатичней! Верни покров, и сам убедишься....

Артем молчал, переживая только о том, чтобы осколок зеркала располагался перед его лицом. Здесь, в темном закутке за зеркалом, куда не доставали вспышки молний, он не мог видеть отражения, но тот факт, что он больше не подвергался чужому вторжению, говорило о том, что зеркало действует и в темноте.

Оставался еще отец, но… из разговоров демонов он понял, что, пока тот без сознания, они не властны над ним. Главное, чтобы не очнулся в ближайший час-полтора или сколько там до рассвета?..

Он мог ошибаться, но все говорило о том, что демоны могут покинуть плато только в человеке. А соляной барьер как раз и создан, чтобы удержать одержимого… Он вспомнил прощание у насыпи. Как спросил матушку, от чего тот защищает, и как решил, что ослышался, когда она ответила: «От меня».

Так что все под контролем. Просто отсидеться тут и…

Вдруг его усталые глаза широко распахнулись,  испуганно таращась в темноту. Барьер!!! Он вспомнил, как вышел из леса на плато, как кривился, разглядывая темные окна и размышляя, какой по счету сон видит Сергия… а потом…

Потом он ухватился за волокушу и потащил отца к дому… через соляную насыпь. Без сомнения, разрушив ее…

Он дернулся, прикрыв рот рукой, словно уже озвучил свое откровение. Умеют ли демоны читать мысли?

- Так, значит, круг разомкнут? – пробасило сверху, и Артем затаил дыхание, понимая, что получил ответ на свой вопрос. Читают…

Ущелье Азы (Окончание)