Ультиматум, водка и соболя: как Богдан Хмельницкий выбрал царя⁠⁠

8 января (или 18-го — по новому стилю) 1654 года в городе Переяславе (ныне Переяслав-Хмельницкий) состоялась историческая сделка. Гетман Богдан Хмельницкий, человек тяжёлой судьбы, тяжёлой руки и, чего греха таить, тяжёлой печени, собрал казацкую старшину и народ, чтобы решить один простой вопрос: под кого ложиться? Выбор был невелик, но колоритен. С запада поджимала Польша, с которой казаки воевали уже шесть лет с переменным успехом. С юга нависала Османская империя и её вассал — Крымское ханство. С востока меланхолично наблюдало за происходящим Московское царство. Хмельницкий же трезво понимал, что независимость — это красивая сказка, а в реальности нужно выбирать «крышу». И он выбрал Москву.

Казацкое восстание, начавшееся как личная вендетта Хмельницкого (польский шляхтич Чаплинский увёл у него жену и убил сына, а король развел руками), переросло в полномасштабную гражданскую войну. Речь Посполитая тонула в крови, но и казаки выдыхались. Союз с крымским ханом был ненадёжен — татары в решающие моменты битв имели привычку уходить грабить обозы или просто предавать. Оставалась Москва. Переговоры шли долго. Царь Алексей Михайлович Тишайший был, конечно, православным братом, но влезать в войну с Польшей ему не хотелось. Но если бы Украина ушла под турка, Россия получила бы на южной границе такой геморрой, который лечился бы столетиями. Поэтому Земский собор в 1653 году постановил: «Войско Запорожское с городами и землями принять».

В Переяслав прибыло посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным. Боярин вёз не только грамоты, но и «гуманитарную помощь»: соболей, золото и, конечно, запасы для пира. 8 января на городской площади собралась рада. Хмельницкий толкнул речь, суть которой сводилась к тому, что «паны нас не любят, хан нас продаст, а царь — православный». Народ, подогретый водочкой, взревел: «Волим под царя восточного!». Но тут случился конфуз, который ярко показал разницу менталитетов. После того как казаки присягнули царю, они, по своей шляхетской привычке (все-таки они были продуктом польской политической культуры), потребовали, чтобы Бутурлин присягнул им от имени царя. Мол, царь обязуется защищать наши вольности, не повышать налоги и вообще быть паинькой.

Бутурлин, конечно, «выпал» от такой постановки вопроса. «У нас, — заявил боярин, чеканя каждое слово, — подданные государю присягают, а государь подданным — никогда. Царское слово нерушимо и без крестоцелования». В Польше король — это выборная должность, с ним можно торговаться, подписывать «пакта конвента». В России царь — это помазанник Божий, самодержец. Какая еще присяга холопам? Хмельницкий понял, что попал в другую систему координат. Но отступать было некуда. Пришлось сдать назад, и инцидент замяли.

К слову, киевское духовенство во главе с митрополитом Сильвестром Косовым отказалось присягать Москве. Они боялись, что их переподчинят Московскому патриарху, и они потеряют свои вольности. Казакам пришлось чуть ли не силой тащить попов к кресту. Не присягнули и некоторые полки, например, Уманский и Брацлавский. А Запорожская Сечь вообще проигнорировала мероприятие, считая Хмельницкого узурпатором.

Любопытно, что в советских учебниках 1920-30-х годов Переяславскую раду называли «началом колониального гнёта» и союзом украинских феодалов с русским царизмом. Лишь в годы ВОВ и после концепция сменилась на «воссоединение братских народов». Но если смотреть объективно, то для жителей Малороссии это был самый верный выбор. Хмельницкий спас свой народ от ополячивания или рабства у турок. Да, казацкая вольница в итоге была закатана в асфальт российской бюрократии (хотя это случилось не сразу, а спустя век, при Екатерине II). Но взамен они получили защиту, стабильность и возможность строить карьеру в огромной империи. Без Переяслава не было бы ни Гоголя, ни Паскевича, ни канцлера Безбородко.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.