Тишка, сын Мошани⁠⁠

Часть первая Тишка, сын Мошани

Часть вторая

Тишка не заметил, что у него онемели кончик носа и щёки. Уж очень дело было опасным: не приведи Господь, если кто-нибудь заметит его окаянное поведение. Могут даже забить палками за святотатство. А ему нужно позарез посчитать гробы и заглянуть в некоторые, чтобы убедиться в мысли: правда ли, что никто из Мошани не уезжал, не исчезал бесследно, просто вымирала семья. Выживший мог у родни отсиживаться. А похорон из-за стужи и вьюги никто не видел. Да, это было против обычаев деревни. Но ведь мороз-то какой!

Может, в сарае и мама отыщется. Хоть бы не отыскалась!

У самого сарая Тишка встал столбом. Если мамы больше нет, то кто же был таинственным похоронщиком, который выкрал её тело из хлева? Вот на этот вопрос пусть дед Прохор ищет ответ.

От сарая несло смесью тления и струганых сосновых досок. Парень хотел уже повернуть назад, но устыдился того, что решение принял, а дела испугался. Звякнул сбитый замок, скрипнула дверь, и Тишка оказался наедине с горой из гробов. Как ни странно, страх исчез. Словно кто-то большой и сильный, такой же, как отец, как дед-безбожник, вошёл в задрожавшее тело и заставил парня думать и действовать. Не могло столько народу помереть с середины октября, когда землю сковало морозом. Значит, всё же стужа унесла жизни мокшанцев… А подтвердить это можно, только если открыть одну из домовин.

Тишка достал кресало и кремень, которые у каждого сибиряка за пазухой, высек искры и зажёг фитилёк лампы. Темнота в сарае стала ещё гуще, но маленький тусклый кружок света позволил аккуратно приоткрыть верхний гроб. Саван был скомкан, и на парня глянуло мёртвое лицо… старика Кузьмина!

Как же так? Тишка своими глазами видел соседа на сходе у старосты! Не может один человек быть мёртвым и живым, да ещё в двух местах сразу… А что же с мамой?.. Уж лучше надеяться, что они с дедом доищутся до истины, чем прямо сейчас увидеть мать неживой, с белым лицом, покрытым изморозью. Тишка прикрыл дверь сарая и зашагал в деревню.

Из дома старосты уже выходили чёрные фигуры и таяли в снежной пыли.

— Жалко, что Егорушка на сход не пришёл. Он ведь такой же говорун, как и ты, Прохор, — раздался голос Лукича.

Дед буркнул что-то непонятное и почти упал в руки Тихона. Спросил коротко и сердито:

— Где был?

Парень решил было сразу всё рассказать, но почему-то мороз сбил дыхание, мельчайшими жалами впился в лицо, и Тишка решил молчать до дома.

— О чём на сходе говорили-то? — спросил он, стягивая с деда катанки.

Прохор махнул обмёрзшей, несмотря на меховые варежки, рукой, подышал на скрюченные пальцы и ответил:

— Да какой это сход-то? Точно на посиделки пришли. Все меж собой бу-бу-бу, а толку — как дым в трубу. Сколь раз хотел встать да заорать: отчего в Мошани народ пропадает? Но не вышло из-за какой-то дрёмы. Но я заметил, что ты уходил.

— Я, дедуня, до покойничьего сарая добежал, — сказал Тишка и отскочил, чтобы дед не огрел его палкой за окаянство. — И знаешь, кого я там видел? Мёртвого деда Кузьмина. Да, того самого, который с тобой на сходе сидел. Вот как такое могло быть, а?

Старик нахмурился так, что глаза почти скрылись под мохнатыми бровями, помолчал и ответил:

— Отчего ж такому не случиться, если был сход, на который никто никого не звал, но все старшие со дворов явились? И ведь дотопали почти до края Мошани, хотя против такого ветра и мороза даже здоровяку вроде тебя устоять трудно.

Тишка решил подтопить на ночь, а то ведь к утру окоченеть можно, слил последнюю колодезную воду в чайник, сунул его в чело печки. Между делом попросил:

— Деда, а расскажи ещё что-нибудь про тех, кто только обликом на человека похож, а на самом деле чудит.

— Отчего ж не рассказать? Может, и пригодятся тебе мои сказки. Слушай. Вот ты сказал, что дед Кузьмин в одно время и мёртвым в сарае был, и живым у Лукича сидел. Такое и я видывал. В одно время, когда я ещё был в силах работать, отправили меня на прииски. Я думал, хоть отъемся да отдохну, это ведь не кайлом махать да смертельной пылью от камня дышать. Зря мечтал. Каторжников по трое запрягли в тележку пустую породу вывозить. Вместо лошадей запрягли. В первый же день мы таких плетей отведали, что долго не заживала кожа на спине. Потому что нельзя не только остановиться, но и шаг сдержать — за одной тележкой другая ехала. Я вечером даже поесть не смог, сорвал крест с шеи, чтобы смертоубийство над собой учинить. И тут мне один каторжник, сам полумёртвый, сказал: «Отдай мне свой крест. А я тебе надежду дам. Более ничего не могу для тебя сделать». Конечно, я передал ему ненужный крест, ибо в Спасителя больше не верил». А он мне: «Ты терпи, человек, терпи. Помрёшь, когда время придёт. До этого часа тебе Рудокоп поможет дотянуть. Он, бывало, собой от обвала прикрывал. Или в тележку впрягался вместо помершего напарника. Многим пособил выжить. А для этого нужно лишь терпеть да креста на себе не носить». Я спросил, не наваждение ли этот Рудокоп. Каторжник сказал, что это никому не известно. Ходили, мол, разговоры, что однажды забойщиков обломками скалы засыпало. Их, конечно, раскапывать не стали. Тогда и появился этот Рудокоп. С виду живой человек, но на самом деле мёртвый. И что ты думаешь? Я без креста словно сильнее стал, потому что понял: моя жизнь и смерть только от меня зависят. И всё же однажды так споткнулся, что кость сломал. И тут почувствовал, что чья-то сильная, будто железная рука меня подхватила. А чужое плечо мою лямку потянуло. Поднял глаза: рядом незнакомец, исхудалый, но жилистый. Волосы и глаза пылью запорошены, бесцветные какие-то… Не запомнил я, как смена кончилась. Кто-то меня до шалаша донёс и всю ночь лодыжку рукой сжимал. А утром я, хоть хромой и плачущий от боли, снова в свою тройку встал.

Тишка спросил тут же:

— А твои напарники этого Рудокопа заметили?

Дед вздохнул:

— Не знаю. Не принято было разговоры вести: встал, поел, на работу вышел. Вернулся, поел, упал спать до утра.

— А для чего у тебя каторжник крест просил?

Прохор улыбнулся:

— Ему помирать пришло время. Помощь Рудокопа больше не понадобилась бы. Тот человек утром не поднялся.

И Тихон решился задать деду главный вопрос: можно ли мёртвого живым сделать? Но Прохор, похоже, угадал мысль парня и погрозил палкой: я тебе за это! Но дед не мог и подумать, что покладистый воспитанник упрямее его самого раз в пять.

После чая Тишка уложил деда на печь и высказал свою потаённую мысль: «Если в Мошани повымерло столько народу, да ещё почти целыми семьями, должен же быть похоронщик? Тот, который всех в сарай отвозил?»

Покряхтывавший Прохор подскочил, как будто змея ужалила его пониже спины. Свесил с печи искорёженные болезнью ноги и стал допытываться, кто ему сказал про похоронщика. А Тишка, до глубины души удивлённый волнением деда, воспользовался удачным моментом и стал распалять старика вопросами:

— Интересно, кто он: Лукич, у которого мертвецы могут собраться в доме, или Егорушка? Ведь он один в замершей Мошани на лошади выезжает куда-то. А в Кузаково свой похоронщик был? Можно ли отбить у него тело? Оживёт ли тогда человек?

Но Прохор только застонал и стал заваливаться набок. Тишка помог ему улечься и услышал:

— Ты… про похоронщика заговорил… А ведь так… во дни моей молодости… я с друзьями называл… Да неважно кого… В восстании против него… участвовал… Был сослан в острог… там бунт поднял… меня ещё дальше упекли… Бежал дважды… Теперь… Карьку-то… в хлев… заведи… Кх…

Голос деда перешёл в тяжкое, с хрипами, дыхание.

Тишка завёл в хлев лошадь, которая стала похожа на косматый сугроб, задул лучину и улёгся на свою лавку, стал размышлять, слушая, как потрескивают от холода брёвна избы. Зря он думал, что дед Прохор со всем справится. Сейчас Мошани никто не поможет, кроме самого Тихона. В прошлый рекрутский набор забрили в солдаты троих его друзей-ровесников. Ещё четверо спасались от рекрутчины на таёжных заимках, про кого-то родители сказали, что сбежал или помер, про кого-то — на охоту ушёл и не вернулся. Тишку помог Лукич отстоять: время не военное, на каждом дворе можно оставить двух работников мужского пола. Да и единственный сын он у отца-матери. Староста и подушную подать старался уменьшить, раскорчёванные и распаханные земли скрывал — пойди найди их среди тайги-то… А ведь если бы дознались, Лукич сам бы на каторгу пошёл. Безотказный Егорушка мог доставлять хлебца в схроны для беглецов. Если и наткнутся на него — какой спрос с калеки? Да и сколько капканов и силков для мошанцев было слажено его руками! По его советам и рисункам поставлена мельничка на бурном ручье, питавшем озеро.

Дедуня — пришлый человек, с его жизнью хуже собачьей не смог понять Мошань. И сказки здесь другие. И чудеса тоже. А главное в них — не люди, которые вытворяют немыслимое, а силы природы. Ещё севернее, где леса сменяются корявым стлаником и переходят в земли, поросшие мхом и покрытые болотами, начинается сендуха, или тундра. Гиблое и опасное место. Но и там люди живут. Боятся снежной девки, которая издалека кажется великаншей, хоть и раскрасавицей. Если ближе подойдёт, то заманит в болото или заморозит. От неё спасения нет. Помогут выжить в гиблом краю только смирение и уважение человека сендухи к тому, что вокруг. Обычаи нужно соблюдать, предков чтить. И главное — не быть злым и жадным. Или вот их, мошанский, таёжный морок. Он немало людей сгубил. Пойдёт охотник за пушным зверем, да и заблудится. Услышит звук топора и подумает: рядом заимка и жильё. И так будет идти, пока не упадёт на землю бездыханным. Потому что на самом деле никакого жилья нет, и стук топора ему только почудился. В тайге правило — нельзя брать больше, чем нужно для пищи и одежды. Но как быть, если подати всё растут? Государевым людям вправду хочется, чтобы деревни повымерли?

Значит, их краю настал карачун. Так в древности величали беспощадное, но справедливое божество. А теперь этим словом прозывают смерть. Карачун стёр с лика земли Кузаково; карачун, видать, сгубил обоз; теперь очередь Мошани рассчитываться за нарушение законов тайги.

Что делать-то? Принести кровавую жертву, как делали в древности? Ни Карькой, ни Брехуном нельзя пожертвовать. Они — часть их семьи. Не говорят, но хозяев понимают. И свою жизнь за них легко отдадут. Ох, как тяжело выбрать... С одной стороны — Мошань, обоз, мама… С другой... Тишка помнил, как рыдал он над первым Брехуном, которого отец после стычки с медведем вынес на руках из тайги. Второй Брехун оказался таким же.

Тут один выход — отправиться к карачуну самому. Рассказать ему о податях, попросить искать виновных в нарушении таёжных законов где-нибудь в другом месте. Поторговаться. Подраться, если придётся. Сложить голову, если нужно.

Тишка щёлкнул себя по лбу, как, бывало, отец шутливо наказывал сына, когда тот говорил глупости. Ну что это он, как маленький, о сказке, о карачуне, стал думать? Это всё равно, что пойти туда не зная куда. На заставу бежать нужно. За помощью. А голову сложить он всегда успеет.

Парень сам не заметил, как заснул. Очнулся только тогда, когда разрисованное морозом стекло стало мутно-белым. Стало быть, на дворе уже день. Тишка завертелся в хлопотах: печку топить, чтобы дед не закоченел, пока его не будет; поискать сухариков да сушёного мяса для похода; Карьку с Брехуном накормить; собраться в путь. Когда в топке разгорелись дрова и Тишка собрался было поставить заслонку, вместо вкусного запаха берёзовых дров по избе разлилась вонь. Точно такая же, как в избе Кузьминых. Как возле сарая с покойниками, дожидающихся весны и захоронения. Больше того, парень почувствовал чьё-то присутствие. Как чует каждый охотник, когда за ним наблюдает хищник.

Тихон осторожно взял увесистую кочергу и резко обернулся. Он один в избе. Тусклый свет, сочившийся через морозные узоры окна, и яркие сполохи из топки, сделали видимой страшную картину: углы избы, стены, лавки и утварь были затянуты чёрными тенетами, которые сплелись в кудели и покачивались, очень похожие на мохнатые лапы чудищ. Для Тишки это не внове: таким же будет выглядеть любое зимовье, если в нём давно не было человека. Но тенета-то обычно серовато-коричневые! И эта ужасная вонь…

Парень обозлился на себя: матушка бы ни за что не допустила такой грязи! Он схватил метлу, но тенета стали уворачиваться, как живые. Ещё так и норовили упасть ему на голову! Тишка решил: всё, хватит. Сейчас он деда уволочёт на тулупе к Егорушке, а сам сразится за родительскую избу. Не хватало, чтобы в ней хозяйничала нечисть.

Но вот беда: сердце любого дома, русская печь, внезапно остыла. Исчез алый блеск огня, а сама кормилица, любовно обихаживаемая хозяевами, стала напоминать копну чёрного дьявольского сена. Тишке пришлось несладко, пока он, то отплёвываясь, то шепча молитвы, попытался обнаружить дедуню. Но не смог. Вне себя от злости, вздрагивая всякий раз, когда кудели касались незакрытых частей тела, парень похватал вещички, ружьё и выбежал во двор. Быстро оделся и вдруг замер: а Карька-то как?! Но и весь хлев оказался завоёванный тенетами. Лошадь исчезла.

Что же ему делать? Смириться с тем, что его изба стала такой же, как брошенные дома односельчан? Исчезнуть самому? Не бывать этому! Тишка кое-как оделся, кинулся к сараю и вытащил охотничьи лыжи, короткие и широкие. Они оказались отцовыми, но тратить время на поиски своих было нельзя. Почти согнувшись, помогая себе взмахами рук, он пошёл в сторону леса. Конечно, посмотрел на избы. Ни над одной не было дыма, ни на одном дворе не мелькнул человек…

Странное дело, страх исчез. Его сменила ярость. Он, Тихон Дерюгин, ещё жив. Это значит, жива и Мошань. Он обязательно доберётся до заставы. Там люди, солдаты, там семейный дом жандармского унтера. Он приведёт людей в деревню. А после будет видно, кто кого…

***

Тишка сам не заметил, как оставил за спиной не только покойничий сарай, но и поворот на озеро, где он ещё позавчера собирался рубить лёд. Не чувствовалось ни холода, ни страха, ни усталости. Но очень скоро парень ощутил железистый вкус во рту. Сплюнул на снег — кровь. Эх, сейчас бы передохнуть у костерка, прислонившись к стволу берёзы и закинув голову! Но нельзя, впереди длиннейший дневной переход до выжженной тайги. Лет пять назад молния угодила в ствол, и пошло полыхать… только дождь и спас лес.

Парень остановился, чтобы перевести дыхание и вдруг ощутил, что за спиной кто-то есть. Но не успел повернуться, его кто-то сильно толкнул в поясницу, а потом под колени. И Тишка полетел в снег. Но не стал нащупывать ружьё за спиной. Собачки… родненькие… Охотничьи псы не знают человеческой ласки и не требуют её. Так только — с разбегу боднуть хозяина и сразу же отскочить, чтобы не досталось за выражение собачьей любви и привязанности. Вот и сейчас неподалеку, в снегу по шею, стояли в облачках жаркого пара из пастей Брехун и Тобик. Тишка, если бы мог, прослезился бы от радости. Он не один на долгом и страшном пути. Парень неуклюже встал на колени, поднялся и негромко, коротко свистнул — вперёд.

Псы, как плуги, пропахали в снегу две борозды. А вскоре Тихону пришлось расстаться и с радостью, и надеждой, что вместе они всё-таки доберутся до заставы. Впереди, в лесу, что-то творилось.

Небо над верхушками деревьев потемнело, снежные шапки полетели с ветвей, тут же рассеиваясь пылью. Раздался тонкий пронзительный вой. Собаки остановились, жалобно заскулили и бросились назад, за спину хозяина. Чтобы охотничий пёс перепугался, забыл свой долг — кидаться первым на медведя или разбойника, идя на верную смерть? Такого никогда не было. Пугливых псов дома на привязи держали. Значит, Тишке предстоит встреча не со зверем или лихими людьми.

Тихон понял: на путников шёл зловещий вихрь, который в Мошани называли уметухой. В голове парня в один миг пронеслись воспоминания детства. Отец рассказывал, как ходил с тремя товарищами разыскивать охотника, заплутавшего в зимней тайге. И ни за что бы не нашли тело бедолаги, если бы не догадались проверить необычный высокий сугроб. В нем навеки застыл несчастный с лопнувшими от мороза глазами, очередная жертва уметухи. Ещё старики говорили, что от неё не убежать и не скрыться. Против неё бесполезно оружие. Всё равно догонит и убьёт. Превратит в сугроб, который растает по весне и обнажит поживу для таёжного зверья. К лету от человека ничего не останется. Но вроде бы был способ уцелеть: нужно не бежать, а встретиться вплотную, разглядеть стоявшую дыбом гриву волос и обрубить её. Только это упокоит древнее зимнее зло, которое время от времени губило людей.

А выбора — бежать или рискнуть — у Тихона нет. И парень вытащил из-за пояса топорик, пошёл споро вперёд. Воздух стал ледяным, таким плотным, что было невозможно вздохнуть. Ничего, Тишка перестанет дышать. И плевать на резкую нестерпимую боль в груди. Пока ему больно, уметуха ещё не победила. Тишка даже разглядел в снежном вихре чёрную разверстую пасть, поднявшиеся над головой твари пепельные волосы, которые извивались, как змеи. Тишку приподняло, потащило высоко вверх. Глаза затянула пелена, руки-ноги ослабли. Наверное, это ощущает каждый тонувший. И ему самому судьба утонуть в сугробе…

Потом, вспоминая битву с уметухой, Тихон не перестанет удивляться одному: как ему удалось не вдохнуть смертельный холод, ухватить зрением то, что уметуха была безглазой, а снег извергала не её пасть. Он валился от движения волос. Поднять топор не было сил, но Тишке удалось отклониться в сторону. И вот тогда-то он одолел смертельную скованность, поднял топор и слабо взмахнул им. Отсёк лишь одну прядь, но и от этого голова чуть не лопнула от пронзительного вопля твари. Тишка почувствовал, что стремительно летит вниз. Но ведь тогда он не сможет дотянуться до волос исполинской уметухи! И он вдохнул ледяную вечность, взлетел выше твари и стал делать то, что мог — сначала просто махать топором, а потом уже сознательно рубить гриву уметухи.

Очнулся в снегу. Значит, уметуха победила? Но тут откуда-то издалека до него донёсся скулёж, почувствовалось яростное быстрое движение… Тишкины слёзы растопили снег на его лице. Верные Брехун и Тобик откопали его руку и ногу. А дальше парень уже справился сам. Он отыскал лыжи, ружьё и мешок. Двинулся дальше, чувствуя, как оттаивает его заледеневшее сердце. Подозвал псов, кинул им сушёного мяса и заговорил, как с людьми:

— Родненькие мои… Уметуха-то, говорят, всё время ходит рядом с выморзнем. Где одна тварь появилась, скоро возникнет и другая. Выморзень, по словам стариков, тоже страшенное чудище, у него вместо пальцев палочки. Ими он стучит. Кто стук услышит, тот умрёт. Даже если переживёт холодную зиму, всё равно скончается. А потом люди удивятся: отчего у человека, испустившего дух летом, тело, как у замороженного. Тление его не трогает. Я-то уши заткну. А вот как с вами быть, родненькие?.. Так что ступайте вы в Мошань.

Тишка указал в сторону деревни. Псы проследили за его рукой умными глазами. Тобик склонил башку набок, потом улёгся на снег с видом: никуда не уйду. Брехун завыл. И парню пришлось прибегнуть к строгости. Он снова показал, куда псам бежать, и рявкнул:

— Сторожить! Слышали: сторожить!

А у самого глаза защипало от слёз. И нос оказался полным соплей. Поэтому ещё раз Тишка повторил приказ, отвернувшись от собак. Охотничьи псы не могли ослушаться. Но и оставлять парня одного не хотели. Поэтому уселись на снег без звука. Пока Тишка удалялся, он слышал это беззвучие. И уже не таясь плакал.

Очень скоро он уловил гулкое пощёлкивание, которое, казалось, отскакивало от хмурого неба, сыпавшегося снегом и готового упасть на землю зимними сумерками. А потом у уши стал вонзаться отрывистый стук. Тишка, который, согнувшись, упрямо шёл по занесённой дороге, подумал: «А ведь правду люди говорили. Где одна тварь, там и другая. Помереть не страшно, хоть летом, хоть прямо сейчас. Но доколе эти чудища будут уносить человеческие жизни? Вот дедуня, наверное, что-нибудь сделал бы… нашёл бы управу на выморзня. Хитрость какую-нибудь…» И тут в бедовую голову Тихона Дерюгина, защитника Мошани, пришла совершенно дитячья мысль: если у выморзня вместо пальцев палочки, то неплохо бы их подпалить!

Тишка прошёл с версту, прислушиваясь, с какой стороны доносится звук. Спустился к кромке леса, воткнул в снег лыжи, распоясал тулуп, выдрал из исподней рубахи клок полотна. Обрубил ветку сухого дерева, наколупал с лиственницы застывшей крошащейся смолы и соорудил что-то вроде факела. Высек огонь и поджёг будущую погибель для палочек выморзня. Ждал долго, до окоченения. На его удачу, тварюга, которую никто никогда не видел, оказалась любопытна. Внезапно из-за ствола ближайшей сосны выглянула отвратнейшая морда: на черепе, покрытом редкими клочками синевато-чёрной кожи, сохранились ошмётки седых спутанных косм; красные глаза вращались; лязгали беззубые челюсти. От такой неземной красы Тишка остолбенел. А к нему уже двинулась закутанная в лохмотья фигура ростом чуть выше человеческого. Может быть, выморзень обрадовался, что человечишка застыл в испуге. Подобрался ближе, не оставляя на снегу следов, вытянул лапы из-за спины и громко защёлкал длинными пальцами-палочками.

Тишка отшатнулся и полетел спиной в сугроб. Зашипел его факел в снегу, теряя огненную силу. Замаячили перед лицом адовы пальцы. Это отрезвило парня, и он быстрым движением ткнул в них огнём. Видимо, такое случилось с выморзнем впервые с того времени, как была сотворена тайга, да и весь мир тоже. Тварь всего лишь миг смотрела на свои задымившиеся смертоносные палочки, а потом её нижняя челюсть отвисла, свалилась на кости грудины. Выморзень явно не знал, как потушить огонь. С воплем, от которого у Тишки заложило уши, он кинулся прочь, держа перед мордой полыхнувшее пламя.

Парень устало вздохнул и решил не возвращаться к дороге. Мешок и топор при нём, а лыжи подождут до завтра. Однако хлопот было много: рубить сушняк и толстые стволы для нодьи — нескольких бревен, положенных одно на другое. Такой костёр мог гореть долго, всю ночь, давая хороший жар и спасая жизнь путникам. Ночь уже вытеснила сумерки, но чёрные тени от лесных великанов ещё не затянули снег траурным покрывалом. Слабо сияли голубоватые сугробы. И всё равно Тишка едва не выколол себе глаза и набил несколько шишек на лбу, пока подготовился к ночлегу. Он присел отдохнуть, и тут же сработала чуйка охотника: рядом кто-то был, да ещё с наветренной стороны. Точно не человек — без запаха овчины и копоти от костра. И не зверь…

Тишка крутанулся на месте, сжимая в руке топор и в который раз за день точно окаменел. К нему вышел… староста Лукич! Без шапки, в латаной рубахе, вытертой волчьей кацавейке мехом наружу, в катанках с обрезанными голенищами. И ни одной снежинки на него не налипло. Словом, выглядел он так, будто не по тайге шёл, а в своей избе готовился топить печь.

Тишкины мысли закружились и понеслись, как стая вспугнутых лесных голубей: кто перед ним — обычный таёжный морок, карачун в чужом обличье или… А когда седые усы Лукича дрогнули и раздался густой низкий голос вместо обычного старческого сипения, парень всё понял… По его душу явился якутский деретник, кровожадная нечисть, которая всегда принимает облик того, кого сгубила. Но и на деретника, который православного креста не боится, в огне не горит, в воде не тонет, от пули не падает, есть управа: острый нож или топор, которые осекут башку.

— Эй, паря, подь сюды, я тебя за ухи оттаскаю за то, что в покойничий сарай заходил, покой мёртвых тревожил! — взревел деретник.

«Откуда тебе знать, что я совал свой нос в сарай? Ты же в это время стариков всех семейств у себя принимал. И был это не деревенский сход, а сборище нечисти», — подумал Тишка. Поднялся, вытянул левую руку перед собой и сделал сильный замах правой. В свете луны, стоявшей высоко-высоко в небе, сверкнули пятка и носок топора, сточенные добела. Деретник только руки вскинул и медленно осел в снег. Тихону Дерюгину сызмала не было равных в метании ножа, а с десяти лет он уже мог обойти иного мужика в бросках топора. Парень хотел было присыпать снегом нечистое тело, но оно уже само рассыпалось чёрным пятном. Но всё равно ночевать рядом с ним неприятно, и Тишка решил не смыкать глаз. Он всё сидел, вспоминая прошедший день, мысленно советовался с отцом и дедуней, не зная, живы ли они… И не замечал, что природа не простила гибели одного из отвратных её детищ — деретника. Чёрное пятно разрасталось, окружало Тишку, готовилось затянуть его в Нижний мир, где обитали ужасные твари якутов, оставленные сибирякам в мрачное наследство на земле, на которой нельзя ставить изб. И настал тот миг, когда веки измученного парня закрылись и не смогли открыться.

…Что это за странные звуки — то ли птички щебечут, то ли чистые ключи весело бьют? Одна щека онемела, а другую жжёт печным жаром… Где же он? Так подумал Тишка, захотел поднять голову. Но чуть не вырвал себе часть волос. Покосился глазом — над ним солнце мощно било золотыми лучами по сплетению ветвей. А небушко-то нестерпимой, весенней синевы… Парень ещё раз дёрнулся и понял, что просто вмёрз в ноздристые остатки сугроба. А под ним поют-веселятся ручейки талых вод. И Тихон Дерюгин продолжил слушать звуки весны, размышляя о том, что он наверняка помер и находился в царстве карачуна. Сейчас вот оттаял… И как же хорошо, что они не вечны, этот зловещий карачун и его царство.

Парень, видимо, снова заснул, потому что очнулся от чьего-то испуганного баса:

— С нами крестная сила! Здесь покойник!

Другой прерывистый голос возразил:

— Не мертвец это — вишь, глаз-то открылся… святые угодники, видать, по зиме застыл парнишка в снегу, а сейчас очнулся!

Прохрупали сапоги по жалким остаткам сугроба, и над Тишкой склонился незнакомый мужик:

— Эй, паря, ты жив чё ли? Дай-ко помогу тебе…

Мужики в армяках быстро освободили Тихона от снежных оков. А он присмотрелся к ним — не разбойничьи ли люди? Оказалось, что это новые жители края. Тот, который постарше, с жалостью спросил Тишку:

— А ты чей сын, паря? Где жил-был, пока не замёрз?

И Тихон неожиданно для себя ответил ещё плохо ворочающимся языком и онемелыми губами:

— Я сын Мошани. До того, как замёрзнуть, с разными тварями воевал.

Мужики быстро переглянулись. «Подумали, что я ущербный умом», — решил Тишка. И снова ошибся. Незнакомцы знали о том, что Мошань чуть не сгинула в холода, как многие деревеньки, как заимки, раскинувшиеся по всей тайге. И они сами перебрались сюда с заставы, которую чуть было не погребли снега. И если бы не обоз с мошанцами, который вовремя прибыл, всем пришлось бы худо. Одна беда — многие в Мошани погибли или вообще пропали. Старший мужик добавил, понизив голос, и косясь пугливыми глазами на дебри тайги:

— Говорят, это деретники напали. Но мой друг Иван Дерюгин научил, как их изничтожить. Жаль, всю семью сам потерял.

И мужик пристально посмотрел на Тишку.

От радости, что отец жив, парень снова впал в беспамятство. Ему казалось, что он то в телеге едет, то его, мальца голозадого, мама в люльке качает, то плывёт он на облаках над всем краем, освобождённым от ледяных оков и страшных тварей. Главное — нет похоронщика-карачуна, а есть зимний сон и весеннее пробуждение.

Тихон второй раз открыл глаза в родной избе, которая была полна народу. Позже он узнает, что эти люди, с жалостью или любопытством смотревшие на него, — всё, что осталось от Мошани. Парень поначалу не признал отца — слишком постарел он, побелел, как лунь. И даже будто стал ниже ростом. Но суровости не растерял, прикрыл лицо ладонью на миг, а потом прогудел в народ простуженным басом: «Несите хвойного отвара да ступайте прочь, мне с сыном о важном поговорить нужно». Дымившийся горшочек с целебным снадобьем принёс Егорушка, тоже без ласки в голосе сказал:

— Давай садись, Тихон Иванович. Садись, садись, ты можешь. Похлебай отвару-то… В нём ведь не только сила лиственницы и сосны. Ещё и каменное масло, каменная кровь и слёзы… Догадываешься, откуда у меня такое зелье?..

В глазах горбуна плескалось настоящее горе, и Тихон не стал спрашивать о судьбе дедуни. Просто выпил горчайший отвар, от которого свело скулы и стал чесаться нос. Потом, когда изба опустела, парень перевёл вопрошающий взгляд на отца. Тот опустил голову и тихо сказал:

— Жену мою Клавдию я не отыскал даже среди покойников в сарае. Исчезла она… вместе с нашими годами, прожитыми в мире и любви… А Прохор не отдал своё тело деретникам. Я нашёл его высохшим, кожа да кости, за печкой. Через месяц предадим земле.

Тишку мутило не только от горького отвара, а ещё и от того, что мамы и дедуни больше нет. И он нашёл силы осерчать на горбуна:

— А как дядя Егор уцелел-то? Ведь хлипок, ростом низок, неповоротлив… Куда ему до мамы… или деда Прохора…

Отец ещё больше помрачнел, но потом смягчился и ответил:

— Сын… Чтобы уцелеть, одного ума и силушки мало. Нужно, чтобы в душе жило то, что сильнее любого зла. Егорушка столько добра Мошани сделал! Не носил за пазухой свои обиды, хотя ему ой как нелегко приходилось. Удача таких любит.

— Мама добрая была!.. — выкрикнул Тишка.

Вокруг глаз отца расползлись морщинки, и парень понял, что родитель улыбнулся. Видать, впервые за полгода.

— Единому нашему Господу Богу доступно, кто каким был. Моя Клавдия точно воительницей на небесах стала… Уж очень сурова к себе и людям. Как думаешь, почему сам жив остался?

Тишка пожал плечами:

— Наверное, из-за того, что ты людям с заставы помог, привёл народ в Мошань, чтобы она не опустела, как Кузаково.

Морщинки вокруг отцовых глаз стали ещё глубже:

— Ты у меня в скромниках теперь числишься? Подумай!

— А что тут думать-то? — удивился парень. — Ума-разума я от тебя и деда Прохора набрался; мама родила меня сильным. А я только хотел, чтобы в моём краю люди жили, а не нечисть гуляла. Можно, я ещё на лавке с подушкой посплю? Гораздо лучше, чем в сугробе.

— Только недолго. Нужно всем миром новые избы ставить, — ответил отец.

Тишка с улыбкой закрыл глаза. Мошань выстояла и будет стоять на сибирской земле!