Таможня даёт добро – 2⁠⁠

Ещё одна таможня СССР, которую мне пришлось проходить, находилась в Ленинградском (ныне г. Санкт-Петербург) аэропорту Пулково.

Наступил апрель 1987 года. Цвели сладкие весенние баккуроты. Я сидел на инструктаже офицеров и прапорщиков, которые должны были доставить в Южную группу войск (Венгрия) пополнение из разных городов и весей Советского Союза. Пытка баккуротами продолжалась с утра и до позднего вечера. Один за другим поднимались на трибуну политработники и внушали нам, как мы должны провести самый строгий и тщательный отбор новобранцев, и не дать попасть в Венгрию скрытым врагам советской власти, лицам, склонным к преступлениям и побегам за границу, и просто (как договорился один политрабочий) людям с уродливыми шрамами на лице, или с отталкивающей внешностью.

Долго ли, коротко ли, и вот я, весь заинструктированный, стою у ворот учебной воинской части в поселке Сертолово Ленинградской области. Учебка готовила сержантов для разведывательно-десантных рот. «Пятнадцатилетний» капитан из штаба (это не про Жюля Верна. Так называли офицеров, которые три - четыре срока ходили в этом звании) послушал меня и сказал: «Родной! Сегодня 28 апреля. Приходи 10 мая к Пулковской таможне. А пока гуляй». Я подумал. И пошёл гулять. Гатчина и Петергоф, Петропавловка и Эрмитаж, Невский и Лиговский... Да просто в пивном баре посидеть. Но всё проходит. Закончилась и моя командировка.

10 мая я стоял у таможни. Там уже находились сотни полторы солдат и несколько офицеров – старших команд. Я нашел своих бойцов, Их двенадцать. Забрал документы у сопровождающего прапора с учебки. И мы пошли на вход. Там стоял сотрудник таможни, который разделял поток входящих на «агнцев» и «козлищ». Бойцы были «агнцами». Их просто построили в коробку по десять человек в шеренге, и они простояли так рядом с местом досмотра до посадки. Никто не водил вдоль их шинелей металлодетектором. Никто не полез в вещмешки, проверяя кружки и котелки. Никто даже не спросил, есть ли у них сало и яблоки.

Я, естественно, попал к «козлищам». И сало у меня было. Вот тут я и увидел, что такое досмотр. Таможенник вытряс мои вещи и прощупал все швы на одежде. Пролистал две моих книги. Разобрал электробритву до последнего гвоздя. Кусок сала потыкал ножом, превратив его в подобие фарша. Потом знающие люди рассказали мне, что был такой способ, когда купюры, плотно свернув, запаивали в полиэтилен, и эти пакетики запихивали в кусок предварительно размороженного сала, Ничего. Сотрудник печально вздохнул.

Но печаль его была недолгой. Его позвали помочь с досмотром старлея - медика. Там шмон был удачным. Кучка драгоценностей на столе периодически пополнялась то колечком, то серёжками. Всё новое, с ярлычками. Сумму не помню, но примерно стоимость тогдашней новенькой Лады. Я понял, что означает выражение «пот ручьём». Старлей был весь мокрый, капало с ушей, с носа, с бровей, и рубаха была, хоть выжимай. Ничего удивительного, ведь его ждали исключение из партии, увольнение и реальный срок за контрабанду. Закончили и с ним. Но в нашей команде «козлищ» из 7-8 офицеров нашелся новый нарушитель.

Старому майору (мне он казался стариком, хотя ему было 44 года) предстояло увольнение по возрасту. И он решил проставиться товарищам – сослуживцам хорошим коньяком. Его у него было бутылок восемь разных производителей. А провозить можно было по таможенным правилам две или три.

- А остальные? - спросил он.

- Составим акт изъятия. В течение полугода можно будет забрать. После полугода поступает в доход государства, - ответил таможенник.

- Ясно, - сказал майор, Отложил в сумку правильные бутылки с лучшим коньяком. Неправильные пять остались на столе.

- Воин!, - обратился он к ближайшему солдату. Достань - ка нам восемь кружек. Бойцы полезли в вещмешки...

Спустя полчаса я поднимался по трапу самолета. Во мне плескалось грамм 400 коньяка. Я сел на своё место, мы набрали высоту и взяли курс на аэродром с непроизносимым названием Мёзёкёвешд, а в салоне грянула музыка.

Игорь Корнелюк и Регина Лисиц пели:

- Милый, мне очень грустно было...

А мне было хорошо.