Spinduizendpoot⁠⁠

Тафари глотнул из бутылки и громко закашлялся перед входом. Зайдя в дом, он бросил пропитанную потом рубашку на пол, потом, хромая, двинулся на кухню. В полумраке, озаряемом дрожащим пламенем свечи, вздрогнула крепкая фигура Аджамбо. Она встала со стула и приблизилась к мужу, прижав палец к губам.

– Тише!

Её взгляд был растерянным.

Тафари допил остатки пальмового вина, кисловатого и терпкого, вытянул губы, чтобы поцеловать жену, но она лишь чмокнула его в небритую щёку и сморщилась.

– Ты же знаешь, терпеть не могу, когда ты пьяный.

Он виновато улыбнулся, обвёл взглядом комнату: на столе в глиняной миске лежал подсохший ямс и лепёшка, а рядом стоял стакан молока. В животе тут же заурчало от голода. Аджамбо наклонилась к его уху – от её блестящей чёрной кожи пахнуло жареными бананами и имбирём.

– Слушай, я отправила Кофи к тётке Нане, пускай переночует у них. Не хочу, чтобы мальчик снова слышал крики. У Биби опять началось…

Тафари утёр мокрое лицо ладонью и, забыв про голод, устало произнёс:

– Она снова расчесала себя?

Аджамбо молча кивнула.

Тафари вздохнул, прихрамывая, подошёл к скамье и опустился на её край – дерево под ним жалобно скрипнуло.

– Опять руки? Спину? – спросил он осторожно.

Аджамбо закусила губу. Пальцы нервно теребили край цветастой ткани, обёрнутой вокруг бёдер.

– Она снова начала путать лево и право. Постоянно врезалась в стену. Перестала есть. А потом я заметила капли крови, когда мыла пол. Она расчесала шею, Тафари. Очень сильно. Я держала её руки. Уговаривала. Но всё бесполезно! А потом… потом она поползла по полу… Как… Как мухоловка, Тафари!

Аджамбо схватила мужа за щёки холодными ладонями. Её испуганные глаза тут же наполнились слезами.

– Я боюсь, слышишь! Боюсь!

Тафари отстранился к стене, отмахнулся от жены и встал.

– Поползла, как кто? Ты сходишь с ума, женщина! Это всё твоя чокнутая подружка. Это Мо внушила тебе всю эту чертовщину про злых духов и бла‑бла‑бла! Я же просил, чтобы ноги её не было в моём доме, – хмуро ответил он. – Не наводи жути! Нужно просто позвать доктора. Как его там? Сэма? Сэма Гили. И всё. Зря он, что ли, учился? Пусть заодно и мою ногу глянет.

Тянущая боль пронзила правую ступню Тафари, и он застонав, попятился, опираясь рукой о стол. Ноги подкосились, и, скатившись по стене, он сел на пол. Скинув сандалию с правой ноги, Тафари увидел, что тряпка, которой была обмотана ступня, полностью пропиталась кровью.

– Чёртовы мозоли! Чёртова лесопилка! Эта работа угробит меня, Аджамбо.

Жена села рядом и стала развязывать повязку.

– Подожди, сейчас посмотрю, – шепнула она, не поднимая глаз. Из детской комнаты вдруг донеслось жалобное:

– Па-почка?

Аджамбо тут же вскинула голову и затрясла руками.

– Опять!

В стену стукнули три раза. Тафари сжал губы и направился к дочери, кривясь от боли при каждом шаге на больную ногу.

Он зашёл. Внутри пахло кислым и прелым, как будто в комнате долго держали мокрое бельё. На кровати никого не было. Только верёвка, привязанная к деревянной перекладине у изголовья, шевелилась, будто её кто‑то дёргал. Она уходила вниз, под кровать, в темноту.

– Это я её привязала, – виновато прошептала из‑за плеча Аджамбо, и Тафари вздрогнул от её голоса.

– Ты сошла с ума, женщина…

Сердце стукнуло раз, другой – и вдруг забилось где‑то в горле и ушах, мешая сглотнуть. Тафари сделал шаг вперёд, потом ещё один и осторожно наклонился, заглядывая под кровать. В темноте ничего не было видно. Только густая плотная тьма и резкий запах мокрой земли. Из черноты донёсся тонкий голосок, в котором слышались и страх, и упрёк:

– Отвяжи меня, папочка…

У Тафари похолодели пальцы, глиняный пол будто промёрз под коленями.

– Биби? Детка… Зачем ты туда… Это я – папа. Вылезай.

– Отвяжи меня, папочка… – голос будто бы стал злее и громче.

Что‑то заколотило по полу. А в коридоре заскулила Аджамбо, как та раненая гиена, которая недавно пришла в деревню и сдохла прямо у их двери.

Из‑под кровати послышался уже булькающий и грубый рёв, сквозь который Тафари различил: «Покорми меня».

А потом наступила полная тишина, слышно было только частое дыхание Тафари.

Он оглянулся. У дверей в детскую стояла Аджамбо; ему показалось, что она улыбалась.

Грохнула входная дверь.

– Мистер Нуми? Добрый вечер, – послышался в коридоре незнакомый мужской голос. – Вы дома?

Аджамбо тут же пошла навстречу гостю.

Тафари медленно встал и, хромая, вышел из комнаты, испуганно оборачиваясь на кровать и прислушиваясь.

У входа стоял пастор Гант. Да, кажется, его так звали. В руках – потрёпанная кожаная папка, туго перетянутая ремнём, на плече – холщовая сумка. Длинными узловатыми пальцами он смахнул капли с бугристого носа и чихнул.

– Простите. Я приболел. Да ещё дважды попал под дождь вчера, представляете? – голос у него был спокойный, чуть хрипловатый.

Тафари растерялся.

– Что вы здесь… – он бросил недовольный взгляд на жену: – Это ты его позвала?

Аджамбо молча покрутила головой и отошла к окну.

– Это я, па.

Из‑за спины пастора вышел Кофи. Лицо его, измождённое и осунувшееся, словно ему не пятнадцать, а все тридцать, было испачкано засохшими каплями грязи; одежда тоже: рубаха прилипла к худым плечам, а на коленях тёмных штанов темнели мокрые разводы.

– Сынок, что с тобой случи…

– Я хотел помочь, – сказал он виновато, глядя куда‑то в сторону, чтобы не встретиться взглядом с отцом.

– Не ругайте сына, мистер Нуми. Он пробежал почти три километра по нашей размытой дождями дороге. – вмешался пастор, – Кофи всё рассказал мне. К сожалению, это очень сильная зараза, мистер Нуми. К счастью, я знаю, как с ней бороться.

Аджамбо скрестила руки на груди, и бусы на её запястьях тихо звякнули.

– Дорогой, ты доверяешь этому человеку? – прошептала она. – Я слышала, после его чтений повесилась женщина. Прямо за церковью... Кажется, это была ваша жена, да, пастор? – сказала она громче и зло посмотрела на Ганта.

Тот, не обращая внимания на её слова, доставал из своей сумки и выставлял на стол стеклянные бутылки, куриные яйца с чёрными рисунками на скорлупе, засохшие пучки трав. Потом он вытащил кусок мела и, кряхтя, опустился на одно колено. В доме запахло сырой глиной и жжёными сухими листьями.

– При чём тут это? – процедил Тафари недовольно и зыркнул на Аджамбо. – Простите мою супругу за эти слова, пастор. Женщины! Они любят во всём обвинить нас! Все давно знают – то был несчастный случай.

– Но ты же сам говорил, что не веришь в эту чертовщину? – взвизгнула Аджамбо.

Тафари оглядел стол, заставленный странными вещами и кивнул:

– Честно сказать, супруга права, пастор Гант. Не люблю я вот все эти ваши штучки…

Гант посмотрел на Кофи, и в полумраке глаза пастора стали огромными, почти чёрными, как две прожжённые дыры в плотной тьме. Кофи моргнул в ответ, словно подал знак согласия.

– Я всё же позвал бы Сэма Гили… – начал Тафари.

– Пап, ну мы же звали! – Кофи вскинул руки вверх. – Вспомни! Он не помог!

Тафари хотел снова возразить, но язык будто распух, а перед глазами поплыли чёрные точки. Он рухнул на колени, не в силах удержаться на больной ноге.

– Папочка! – опять послышался детский голос, переходящий в потусторонний вопль, и комната поплыла. – Папочка, развяжи меня! Развяжи меня!

Тафари сжал ладонями уши, чувствуя, как голова наливается горячим и тяжёлым.

– Нет! – Аджамбо тут же села рядом, схватила руку мужа и начала целовать. Её пальцы дрожали, а в глазах стояли слёзы, смешанные с паникой. – Не разрешай ему. Я боюсь! Глянь на него. Само зло сидит в этом теле. Он сделает хуже!

Пастор уже чертил круг мелом по глиняному полу. Он что‑то бубнил под нос.

– Папочка! Развяжи! Я хочу есть! – кричала дочь, переходя на визг.

Глаза Тафари щипало, а нога ныла всё больше и больше.

Аджамбо дёрнулась и побежала на голос Биби.

– Куда ты?! – крикнул Тафари.

– Садитесь, мистер Нуми, – сказал пастор. Лицо его будто окаменело от напряжения. Он указал пальцем на знак в нарисованном круге, похожий на крест или спираль, закрученную против хода солнца. – Вот сюда.

Тафари вопросительно посмотрел на пастора. В груди поднималась волна ярости, смешанной со страхом.

– А мне‑то зачем?

– Чтобы духи не отвлекали вас от очищения. Они любят цепляться за гнев и вину, тянуть за них, как за верёвки.

– Кто они? Разве мы не идём помогать моей дочери? Вы разве не слышите, что творится в соседней комнате?

Пастор расстегнул ремень на папке и достал потрёпанную книгу в кожаном переплёте, потемневшем от времени и прикосновений; на обложке виднелись выцветшие бурые пятна. Гант открыл её и зашептал. Из его рваного дыхания рождались чужие, сухие слова на непонятном языке.

Сердце Тафари громко застучало, челюсть свело судорогой. Тело не слушалось.

– Пап, пожалуйста, прекрати! – Кофи сорвался на крик и зарыдал. – Хватит есть свои ноги!

Тафари дёрнул головой, выплывая из бреда. Во рту стоял густой металлический вкус; что‑то жёсткое и склизкое прокатилось по языку. Он с трудом выплюнул это на пол и содрогнулся от рвотного позыва.

– Это что за… дерьмо?!

Перед глазами всё плыло, Тафари яростно проморгался, зрение сфокусировалось, и у него перехватило дыхание. Возле коленей лежала обглоданная фаланга пальца. Он опустил дикий взгляд ниже. Кожа на правой ступне была содрана и сморщена, обнажая жёлтоватые кости. Оставшиеся пальцы, скреплённые лишь серыми нитями засохших сухожилий, едва шевелились.

Тафари тут же вырвало кровавой жижей.

– Это хорошо, – удовлетворённо бормотал пастор и сыпал рыжий порошок ровно по белой меловой линии, которая уже была нарисована вокруг Тафари. – Сейчас эта тварь вылезет…

Гант кинул три яйца к больной ноге, и тело Тафари выгнуло дугой; рухнув на спину, он взвыл от боли. Потом перевернулся на живот, приподнялся на трясущихся руках и испуганно закрутил головой в поисках Кофи. Тот стоял у стены, закрыв лицо ладонями.

– Только не смотри на него, Кофи, – шептал пастор, – только не смотри…

– Папочка! – всё громче и громче кричала из комнаты Биби, и звук накатывал волнами, как грохот далёкого барабана, от которого вибрировали стены.

Тафари опять вырвало.

– Очень хорошо, – шептал Гант.

Грудь Тафари начала сжиматься, рёбра затрещали, и всё потемнело.

Он проснулся от того, что кто‑то бил по щекам.

– Мистер Нуми? – пастор Гант нависал над ним. Он выглядел сонным и уставшим. – Как вы?

Тафари приподнялся на локтях, но тут же рухнул на пол.

– Что вы сделали с Биби?

Пастор аккуратно встал с колен и вздохнул.

– Простите, мистер Нуми. Биби умерла. Ещё месяц назад, – спокойно произнёс он и начал собирать свои вещи в сумку. – Как и ваша супруга.

Тафари хотел встать, но не смог. Тогда Кофи, растирая слёзы по щекам, подтянул его за подмышки и усадил на плетёную скамью.

– И ты каждый день снова и снова видел их, – заикаясь, говорил Кофи. – Мне было так страшно, пап. А потом я увидел, как ты съел свой палец и пополз по стене… как… как…

– Спин-ду́изэнд-по́от, – спокойно продолжил Гант, – морок мухоловки. Это не безумие, мистер Нуми. Это зараза.

Тафари сжал голову ладонями, пытаясь вникнуть в слова пастора, но звуки болезненным эхом били в уши.

– Она въедается в голову, ломает направление: левое становится правым, правое – ничем. И человек перестаёт понимать, где он, и начинает грызть то, что ближе, – Гант чихнул. – Свою плоть. Свою семью. Мухоловка питается этим замешательством. Пока человек не может отличить дорогу домой от дороги в никуда, он – её добыча. Хорошо, что Кофи успел вовремя. Ещё немного – и с вами произошло бы то же самое, что с дочерью и женой. А дальше всё перешло бы и на вашего сына.

Тафари обнял Кофи и разрыдался.

– Теперь всё будет хорошо, – сказал Гант. Он накинул сумку на плечо и вышел за дверь.

За окном первые лучи рассвета коснулись крыши дома, разгоняя ночную тень. Где‑то крикнула птица – громко, дерзко. Тафари умыл лицо холодной водой, закурил сигарету, и, опираясь на палку, которую принес Кофи, зашёл в комнату Биби. Там было тихо.