"Сопля". Часть седьмая⁠⁠

©Гектор Шульц

Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.
Часть пятая.
Часть шестая.
Часть седьмая.

Хотелось бы, конечно, поваляться хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя, но была одна проблема, которую решать предстояло самостоятельно. Голод. Чарли и его компашка покормили меня только раз, а потом Поп, помявшись, сказал, что надо бы и мне что-то в общак внести. Когда я гневно спросила его, почему Тюбик кантовался в школе целую неделю, пока болел, Поп смущенно покраснел и промолчал. Промолчали и остальные, кто слышал наш разговор, и от этого было противнее всего. Тюбик был своим, а я, видимо, этого статуса еще не достигла.
- Ты пойми, Сопля, - попытался объясниться Поп. – Всем нам сейчас тяжко. Сися вон пустая приходит. Говорит, что почти ничего не подают.
- Ага, - кивнула я, вспомнив, как Сися тайком бегала на третий этаж, где была ее нычка. Наверняка такие же нычки были у каждого в компашке Чарли. Но делились они своими накоплениями с остальными крайне неохотно. – Ладно. В центр сгоняю вечером. В переходе между проспектом и Щукинским универом постою.
- Это правильно, - просиял Поп. Должно быть его подослал ко мне Чарли. Сам Чарли на проповеди время предпочитал не тратить. А Поп это дело любил, говорил долго и обстоятельно, постепенно склоняя человека к той мысли, которую хотел вложить. Но я это все прекрасно понимала, поэтому слова Попа пропустила мимо ушей, поняв, что из нынешней ситуации предстоит выкручиваться самостоятельно. Поэтому быстро оделась и, морщась от боли, поплелась к выходу из школы.

Понятно, что ни в какой центр я в итоге не поехала и просто отправилась погулять. Деньги у меня были, поэтому отойдя на достаточное расстояние от школы, я принялась искать местечко, где можно поесть.
На самом деле такое место было, и знали о нем все компашки бездомных. Покосившийся киоск с облупившейся вывеской «Продукты» принадлежал суровой тетке, которую звали Клава. Тетю Клаву знал каждый бомж с Окурка и каждый беспризорник, потому что тетя Клава торговала из покосившегося киоска не только паленой водкой, но и вкусными жареными пирожками. Наметанным глазом тетя Клава сразу считывала, кто стоит перед ней, и лишь после этого озвучивала цену. С нас она брала копейки, хотя под одиноким заветревшимся пирожком на прилавке стояла конкретная цена. Тетя Клава понимала, что у таких, как я, денег водится не сильно много и великодушно отпускала нехитрый товар за полцены, а то и за бесплатно. Сися как-то хвасталась, что частенько забегает к тете Клаве, чтобы просто поныть и получить халявный пирожок с горячим чаем. Но я не собиралась ныть. Просто хотела поесть и побыть в одиночестве.

- Так, так, - прогудела тетя Клава, высунувшись из окошка. – Давно тебя не было видно, малая.
- Привет, теть Клав, - улыбнулась я, подходя поближе. – Как торговля?
- А хули ей, - меланхолично ответила продавщица. – Идет потихоньку. Ты чи долг занести пришла?
- Ага, - кивнула я, вытаскивая из кармана деньги и кладя их на щербатое блюдечко. Красная, поросшая жестким, колючим волосом рука тети Клавы моментально сгребла деньги и в голосе продавщицы послышалось тепло.
- Пирожки будешь? – спросила она. – Час назад, как пожарила.
- Буду. И чай еще.
- Сей момент, малая. Смотри… есть пирожки с яблоком, с рисом, с картошкой…
- С картошкой, теть Клав. Три штуки.
- Кудряво живешь, малая, - рассмеялась тетя Клава. – Ща усе будет. Падай на стул пока.
- Спасибо.

Усевшись на кривую табуретку рядом с киоском, я вздохнула и посмотрела на небо. По нему лениво ползли тяжелые облака, и в воздухе чувствовался запах дождя. Но мне было плевать. И на дождь, и на холод. На душе и так было пусто и тоскливо. Тетя Клава тоже это почувствовала и собственноручно вынесла мне три пышущих паром пирожка на голубой тарелке и пластиковый стаканчик с горячим чаем, после чего уселась рядом и внимательно на меня посмотрела.
- Мужик твой тебя так разукрасил? – в лоб спросила она.
- Нет, теть Клав. Залетные это, - криво улыбнулась я. Продавщица понимающе вздохнула.
- Что за город, а? Не люди, а звери по улицам ходют. Руку протянешь, тут же укусят. Зубы таким выбивать надо, да некому.
- Все так, - пробубнила я с набитым ртом.
- Мой тоже руки распускал, - мрачно продолжила тетя Клава. – Пока я их ему не сломала. Ты, малая, науку одну запомни. Ежели мужик руку на тебя поднял, так каждый раз поднимать будет. Терпи, не терпи, все одно.
- А вы правда своему мужу руку сломали?
- Руки, - хрипло рассмеялась продавщица. – А потом пепельницей по башке огрела. Хороший был удар. На десять лет потянул.
- Вы его… – ахнула я. Тетя Клава прищурилась и кивнула.
- А куда деваться было, малая. Не я его, так он меня. Жисть такая, что вон оно как бывает, - ответила она и кивнула на тарелку с пирожками. – Ты кушай, кушай. Остынет же…

Но еда встала поперек горла. Я поблагодарила тетю Клаву, замотала оставшийся пирожок в обрывок газеты и спрятала в карман куртки. Затем, допив остатки чая, попрощалась и пошла дальше по улице, размышляя о том, что услышала.
Это тетя Клава сильная. Она смогла за себя постоять, пусть и сломала себе жизнь. А я мелкая, сопливая трусиха, которая позволила себя выебать и избить. Даже обратку дать не попыталась. От этого было больнее всего. Я промолчала тогда, в детдоме, промолчала и во второй раз.
- И снова промолчу, - пробормотала я, идя по улице и огибая редких прохожих. Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с брезгливостью, но я полностью растворилась в себе и их взгляды меня никак не задевали. – Я же терпила. И чмо. За меня даже заступиться некому.
- Шалава, - рыкнула на меня какая-то бабка, когда я, задумавшись, в нее врезалась.
- Простите, пожалуйста.
- Чеши отседова, - отмахнулась та. – Правильно Бог тебя погнул.
- Наверное, - согласилась я и пошла дальше, спиной чувствуя злобный взгляд старухи.

Люди не любят таких, как я. Любят красивых и сытых. А я кривая. Гнутая. И грязная. А хочется быть чистой. Хочется, чтобы на меня смотрели с доброй улыбкой и не отводили взгляд, словно боясь испачкаться. Но так на меня никто не смотрит. И вряд ли посмотрит.
И тут в груди забурлила злоба. Обжигающая и черная, как душа этого ебучего города, в котором мне повезло родиться. Осознание обварило меня, как кипятком. Но эта боль была приятной.
- Я больше не буду терпилой. Я вылезу из этого говна, - процедила я. Тощий мужик в подранном пальто шарахнулся в сторону, заставив меня улыбнуться. – Я заставлю их меня уважать. Всех их, кто смотрит на меня, как на мерзкую тварь.
Впервые за долгое время я распрямила спину и твердо посмотрела вперед. Та детдомовская девчонка умерла прошлой ночью. Ее выебали и убили два отмороженных ублюдка. Но душа уцелела. Поломанная и изувеченная душа пока жива. И я никому не позволю снова причинить ей боль.

Глава шестая. Падаль.

Блоха вновь появился в моей жизни осенью, в октябре. Появился, как и всегда, неожиданно, встретив меня возле Успенской церкви, где я частенько просила милостыню в компании с Сисей. Увидев его, я невольно покраснела, поняв, что так и не зашла к Тарику за работой. А мне попросту было стыдно смотреть в глаза им обоим.

- Привет, Саня, - улыбнулся он, подходя ко мне. Затем, чуть подумав, положил в мою шапку пятьсот рублей одной купюрой. – Тебя не навестишь, сама хрен придешь.
- Да, как-то некогда было. Прости, - смущенно ответила я, убирая купюру в карман.
- Некогда? – весело переспросил Блоха и склонил голову. – Или стыдно?
- И стыдно, - призналась я. – Просто тогда… сломалось что-то, понимаешь?
- Понимаю, Саня, - кивнул он. – Потому я к тебе сам приехал. Так, дождь начинается, да и холодно тут. Пошли в машину, потрещим маленько.

Я молча подняла с земли свою шапку и, натянув ее на голову, поплелась за ним к красной восьмерке, стоящей внизу холма у храма. Но, как только села в машину, Блоха тут же завел двигатель.
- Не бзди, - подмигнул он мне. – Скатаемся в одно местечко.
- В какое? – испуганно спросила я. – Антон, я же…
- Выдохни, Саня. Дело тут одно есть. Заодно и поговорим, чтобы время не терять.
- Ладно, - вздохнула я, пристегиваясь ремнем.

Ехать пришлось недолго. Успенская церковь и так находилась на окраине Блевотни, но Блоха повел машину дальше, за город. По пути он постоянно улыбался, травил анекдоты или рассказывал, как Тарик гонял Резо, когда тот спалил целую кастрюлю сациви.
- Я Таро таким никогда не видел, - рассмеялся Блоха. – А Резо, от деда спасаясь, на дерево залез. Ну, в центре двора которое. Слез, когда Тарик ему пообещал, что лупить не будет.
- Из-за сациви? – удивилась я.
- Не просто сациви, Саня. Сациви, которое Тарик сам готовил. Для уважаемых людей. Готовит Тарик не так часто и стряпней своей очень гордится. А тут Резо ему подлянку такую устроил… Ага, приехали.
- Что это за место? – спросила я, когда восьмерка Блохи остановилась рядом с огромным ржавым ангаром. Возле него стояли еще две машины: черная Нива и зеленая, тонированная девятка.
- Хуй его знает, если честно. Пацаны мои нашли. Вроде здесь когда-то давно военная часть была, а тут техника хранилась. Ща заброшено все давно уже. Пустырь один. Как сарай этот еще не растащили местные, ума не приложу… А, заебись. Вон Крупа стоит. И Репа, кент мой. Ты не боись. Пацаны они хоть и мрачные, но ровные. Здарова, парни!
- Здарова, - пробасили Крупа и Репа. Я хотела было спросить, почему их так зовут, но решила пока помалкивать. Вряд ли в их погонялах был заложен какой-то скрытый смысл.
- Знакомьтесь. Это Саня. Саня, это кенты мои. Крупа и Репа.
- Здравствуйте, - протянула я, смотря на парней исподлобья. Они синхронно мне кивнули, а в их глазах, к моей радости, не было презрения. Только равнодушие. Им достаточно было того, что меня знает Блоха.
- Чо там? – кивнул Блоха. – Нормально все?
- Выебывались поначалу. Ща поутихли, - почесав бычью шею, ответил Репа.
- Ну, живые пока?
- А хули им сделается? – пожал плечами Крупа. – Один там про какого-то Чингиза мне втирал, типа закопает нас.
- Первый раз слышу. Кто такой? Чем дышит? – спросил Блоха.
- Мелочь. Торгаш с Окурка, - отмахнулся Репа. – Пробили быстро. Лохи походу не врубились, кому дорогу перешли.
- Ладно, хули, потрещим с ними, - Блоха легонько пихнул меня в спину. – Пойдем, Саня. Поздороваешься со знакомцами.

Не успела я удивиться его словам, как сама все увидела. Внутри ангара, привязанными к двум ржавым стульям сидели Лук и Калина. Под стулом Лука было мокро и в душном влажном воздухе воняло мочой и говном. Но мое сердце ушло в пятки, когда детдомовские старшаки подняли головы, чтобы посмотреть, кто вошел в ангар. Их рожи были похожи на уродливые восковые маски. Опухшие бурые лица, заплывшие глаза-щелочки, и расквашенные об тяжелые кулаки губы, покрытые коркой запекшейся крови.
- Сопля, сука… - простонал Лук и тут же ойкнул, когда стоящий рядом с ним Репа влепил тому подзатыльник.
- Заткнулись, нахуй, - прорычал он.
- Они? – коротко спросил Блоха, повернувшись ко мне. Шумно сглотнув, я кивнула. – Ништяк. Ща все и порешаем.
- Пацаны, - поспешил воскликнуть Калина. – Мы ж не знали, что вы за Соплей-то стоите. Ну, попутали малость.
- Попутали малость? – вопросительно поднял бровь Блоха. – Не, не. Тут вы, два черта, хорошо так накосячили. И за это придется ответить. Передо мной и Саней.
- Пацаны. Мы ж не знали, - заплакал Лук. Репа посмотрел на него с отвращением и сжал кулаки.
- Незнание от ответственности не освобождает, - рассудительно произнес Блоха и положил ладонь мне на плечо. – Вы причинили мне неудобство. Пришлось перед уважаемыми людьми ответ держать за косяки. А главное, вы тронули близкого мне человека и тронули очень обидно. Лохматников я не то что не уважаю. Я их презираю. Не люди это, а падаль, землю топтать недостойная. Если ты елду свою в узде держать не можешь, то и доверия к тебе, как к человеку, нету. Правильно я говорю, Репа?
- Правильно, - кивнул тот и коротко, без замаха, врезал Калине по скуле.
- Ладно, - махнул рукой Блоха. – Косяк за вами есть. И я за него спрошу. А сейчас, прощенья просите у Сани.

Я снова вздрогнула, когда Лук и Калина, перебивая друг друга, начали наперебой извиняться, давясь слезами и соплями. Сейчас они не излучали силы. Два обоссанных, отпизженных урода. Совсем, как те, над кем они когда-то сами измывались. И я неожиданно поняла, что мне это нравится. Нравится, что они унижаются и просят у меня прощения. Нравится, как вздрагивают от страха, когда к ним подходит Репа или Крупа. Нравится, что за то, что они со мной сделали, они тоже страдают. И Блоха, конечно же, это понял.
- Я своих в обиду не даю, Саня, - шепнул он.
- Спасибо, Антон, - всхлипнула я. Блоха притянул меня к себе и ласково погладил по голове ладонью. Слезы вырвались неожиданно, обожгли сначала глаза, а потом и щеки. А я рыдала, прижимаясь к единственному человеку, которому было на меня не похуй.
- Саша! – заорал неожиданно Лук. – Ну прости ты меня. Ну, я же не хотел… А-а!
- Нет. Хотел, - тихо ответила я. – И сделал то, что хотел. Ты знал, что я неделю кровью ссалась? Знал, что ночью задыхалась? Нет, не знал. Тебе было похуй…
- Короче, - перебил меня Блоха. – Мы на улице покурим, пацаны.
- Ага, - понимающе кивнул Репа, переглянувшись с Крупой. Блоха тонко улыбнулся, взял меня за руку и повел к выходу. На пороге я вновь услышала плач Лука, но гнев уже отступил. На смену ему пришло равнодушие.

- Полегчало? – спросил Блоха, когда мы вышли на свежий воздух и не спеша отправились к машине.
- Немного, если честно. Я правда благодарна тебе. За то, что ты не смотришь на меня, как на говно. Как смотрели они, - губы снова задрожали, но я сумела сдержать слезы.
- Выше нос, Саня. Такое без обратки оставлять нельзя, сама понимаешь, - ответил он и, чуть подумав, добавил. – Если шпань местная полезет, сразу говори, что на меня работаешь. Блоху на районе многие знают. И немногие рискнут залупнуться. Так-то и у меня приличные люди в друзьях есть.
- Дядя Тарик?
- Не только Тарик, - загадочно улыбнулся Блоха. – Ладно, погнали, отвезу тебя обратно. И вообще, заканчивай милостыню клянчить. Работы, Саня, непочатый край. И Тарику, и мне рук свободных не хватает. Не хватает и тех, кому довериться можно.
- А с ними что будет? – осторожно спросила я, посмотрев на ржавый ангар.
- Репа с Крупой? Ну, поедут в баньку ща, отдохнут. Поработали-то пацаны хорошо…
- Не. Я про Лука с Калиной.
- Не думай о них, Саня. Забудь.
- Сложно забыть, - вздохнула я. – Вдруг опять на улице встречу…
- Встретишь? – Блоха поперхнулся и рассмеялся так громко, что перепугал всех птиц в округе, которые с недовольным гомоном сорвались с насиженных мест.
- Но они же…
- Нет их больше, Саня, - просто ответил Блоха. – Забудь.
Смысл его слов я поняла сильно позже. Тогда же я услышала то, что хотела услышать и не приняла это во внимание. Только вздохнула и, открыв дверь машины, уселась на пассажирское кресло. Призраки прошлого наконец-то остались позади. И я была этому очень рада.

В ноябре я окончательно решила уйти с церковной паперти и начала работать с Блохой. Чарли и остальным ребятам сказала, что просто нашла работу. И в который раз убедилась, что им глубоко похуй, чем я занимаюсь. Главное, чтобы общак не пустел. Но я тоже перестала быть той наивной дурой, как раньше. Я отдавала в общак ровно столько, сколько и остальные. Ни копейки больше и все накопленное прятала в собственной нычке на промке, о которой никто не знал. А все потому, что мне надоело жить на улице. Я хотела иметь крышу над головой. Настоящую, а не дырявую, сквозь которую на мой матрас льется вода, превращающаяся зимой в лед. И идею о крыше над головой мне подкинул Блоха, когда я доложила ему об очередной доставленной посылки.

- Не, Сань, дело, конечно, твое, - протянул он, вытаскивая из кармана стопку налика и отсчитывая мне деньги. – Улица, свобода, кенты твои опять же. А если кипиш какой-то? А если на промку менты нагрянут или комиссия какая-нибудь? По секрету скажу, что на промку, где ты обитаешь, у мэра нашего виды. Хочет снести там все и домами новыми застроить. Вопрос времени, когда ему шило в жопе мешать начнет и он это реализует.
- А что мне делать? Хату мне вряд ли кто-то сдаст, да и денег на это нет. Тут только на пожрать хватает.
- Копить тебе надо, Саня, - улыбнулся Блоха. – А там, глядишь, и комнату какую срубить получится. На хату ты, конечно, замахнулась, но и это осуществимо. К нам с Тариком один уважаемый человек присоединиться хочет. Работы будет много, платить тоже буду больше.
- Так меня потому и не трогают менты на улице, что я калека грязная, - ответила я. – И на улице живу.
- Бабок видала, что в центре милостыню клянчат? – спросил Блоха и продолжил, когда я кивнула. – Так вот не бабки это. А девчонки молодые, как ты. Они под Степой Куницей ходят, деньги ему зарабатывают. Сами-то они и хаты имеют, и машины кое-кто, а вот как работать надо, так они переодеваются и хуй ты догадаешься, что это не бабка, а девка молодая.
- Ага. Типа, как актеры в театре.
- Во, во. Точняк. Актеры и есть. Ты ж так же можешь, Саня. Дома нарядилась, как надо. В бродяжку оделась, работу выполнила, домой пришла. Помылась, поела и гуляй, как белый человек.
- Складно стелешь, - улыбнулась я.
- Ну а хули, - пожал плечами Блоха. – И за хату тебе волноваться не надо. Домушники свои все, прикормленные. Так что ты подумай, Саня. Улицы жестокими бывают и слабых не любят. И мне спокойнее, что мой человечек пристроен, и его какой-нибудь шальной ширяло ради шмурдяка не прирежет. Да и недвижка тебе лишней не будет. Цены-то от года к году растут. Это у одних дефолты да инфляции, а умные люди на этом такие бабки делают, голова кругом.
Я промолчала, понимая, что Блоха прав на все сто. Жизнь на улице далеко не сахар, а свое жилье – это дом, которого у меня никогда не было.
- Ладно, за жизнь перетерли, - хмыкнул он. – Есть еще одно дело.
- Посылка? – спросила я.
- Не совсем, - мотнул головой Блоха. – Нужно человечка одного навестить и слова ему передать. Косяк за человеком этим серьезный и абы кого он к себе не подпустит.
- А на калеку чумазую внимания не обратит, - поняла я. Блоха улыбнулся и кивнул.
- Молодец. Быстро суть ухватила.
- Когда и что передать?
- Как сможешь, - ответил Блоха и, взяв со стола листок бумаги, написал на нем адрес. – Ща он дома шкерится, за жратвой жена его бегает, но иногда он в подъезд покурить выходит. Вечерком обычно, когда совсем стемнеет.
- Детектив прям какой-то, - улыбнулась я. Блоха улыбку поддержал ехидным смешком.
- Все так, Саня. Жизнь наша тот еще детектив. От поворотов любой охуеет, точно говорю. Короче, сгоняй завтра по этому адресу, - повторил он. – Квартира тридцать девять. Живет там Гилевич Артур. Погоняло Ювелир. Узнаешь сразу. Лысый он, на башке шрам свежий. Как увидишь, скажешь ему следующее: «Танцор ждет свое до четверга». И вот это передашь.
- Это…
- Пуля, - подтвердил Блоха, пока я ее разглядывала. – От калаша, если тебе интересно. Артурчик поймет, не бзди. Главное, его поймай и слова передай. Мои кенты пытались на связь с ним выйти, да он будто жопой чует. Танцор, пацан правильный, шанс этому дураку дать хочет, а он… Ладно. Все поняла?
- Ага, сделаю, - кивнула я, вставая со стула.

Жил Артур Гилевич в Грязи, еще одном районе нашего города. Не таком отбитом, как Окурок, но и не таком цивильном, как Речка. Дом, где он жил, я нашла легко. И так же легко попала в подъезд. Кодовый замок на двери был стерт настолько, что угадать нужные цифры смог бы даже идиот. В самом подъезде было очень грязно, на подоконнике валялись грязные шприцы, воняло сыростью и пригорелой кашей. К почтовым ящикам кто-то хорошенько приложился ногой, отчего те вдавились внутрь. Но и этого неизвестным вандалам было мало. Часть ящиков была основательно такой закопченной. В уголке сиротливо прилип к стене использованный гондон.
В таком же подъезде я когда-то грелась у батареи с найденным младенцем, пока меня не прогнала на улицу недовольная бабка. С тех пор, казалось, прошло уже несколько лет, хотя на самом деле и года еще не было. На миг я задумалась, а как там ребенок, которого я оставила у дверей поликлиники? Жив ли он? Здоров?
- О себе думать надо, - проворчала я, отгоняя дурацкие мысли. В самом деле, у меня есть задача, которую надо выполнить. Осталось только дождаться этого Ювелира, который что-то задолжал другу Блохи.

Правда околачиваться в подъезде мне пришлось три дня. Дважды меня выгоняли на улицу жильцы: сначала старый дед, которому не понравилось, что я сижу на подоконнике, а потом недовольная тетка с прыщавым детиной, который держал ее за руку. Но, как только они уходили, я возвращалась обратно. О том, чтобы просто позвонить в дверь, и речи не шло. Блоха ясно дал понять, что Ювелир до одури боится и дверь никому не откроет. К тому же не хотелось его спугнуть своим звонком. Вот я и ждала удобного момента, который случился уже вечером.
Дверь тридцать девятой квартиры коротко лязгнула, и я почувствовала кисловатый запах перегара. Следом за ним из квартиры выскользнул неприятный толстый мужик в белой майке-алкашке и черных шортах. Воровато озираясь, он спустился на пролет ниже и чиркнул зажигалкой. В воздухе знакомо завоняло паленой пластмассой. К счастью, мужик меня не заметил в темноте и поэтому неплохо так перепугался, когда я, шаркая, спустилась по лестнице вниз.

- Фу, блядь! Чо так пугаешь, падаль? – рявкнул он и тут же шумно затянулся самокруткой. – Ты с какой квартиры?
- Я тут не живу. И я не падаль, - спокойно ответила я и слабо улыбнулась, увидев, как лицо мужика перекосилось. Да, это был тот самый Артур Гилевич, которому мне предстояло передать послание. Круглая, лысая голова с лиловым шрамом, идущим через лоб. Лупоглазый. Слюнявые, трясущиеся губы. Мало в нем было приятного, но и мне было плевать.
- Ты, ты… - заикаясь, пробубнил Гилевич. Мне понравилось, что он боится. Боится меня. Боится того, что я скажу или сделаю. Пожалуй, впервые в жизни кто-то по-настоящему меня боялся.
- Танцор ждет свое до четверга, - холодно сказала я и положила на подоконник пулю, при виде которой глаза Гилевича вылезли из орбит.
- Я знал, что ты падаль, - хрипло ответил он. – И оказался прав.
- Мое дело маленькое. Слова передать, - улыбнулась я, после чего развернулась и принялась спускаться по ступеням. Плевать, что за «свое» должен был вернуть некоему Танцору Гилевич. Плевать, что значила пуля, которую мне дал Блоха. Главное, что я сделала то, что от меня требовалось. А страх на лице крепкого на вид мужика при виде меня стал сладким украшением этой встречи.

- Артурка к Танцору на следующий день примчался, - хохотнул Блоха, когда я навестила его в ресторане «Грузия». Покачав головой, он положил в лаваш кусок жареного мяса и, сунув его в рот, принялся жевать.
- Тебя это удивило? – спросила я, шумно глотая слюну. Блоха, услышав ворчание моего желудка, тонко улыбнулся и подвинул в мою сторону тарелку.
- Налетай, Саня. Сам я не осилю. Тарик всегда порции такими делает, что если все сожрешь, лопнешь, блядь. А чо насчет Артурчика… Прилетел он к Танцору и с порога ему, чо мол за черта чумазого ты прислал? Чо за угрозы? Ну, Танцор ему в торец и прописал. Чтобы не шумел почем зря, дурогон. Он же Танцора на бабки кинул. Серьезные. Братву к нему засылали, а ему хоть бы хуй. Ментами жопу прикрыл. А тебя, гляди, перепугался до одури.
- Я не черт, - тихо сказала я.
- Знаю, Саня. Но пересрался Артур знатно, - ухмыльнулся Блоха. – Это факт. Короче, лови подгон от Танцора. Ювелир свой долг закрыл.
- Ого! – протянула я, увидев, как Блоха положил на стол передо мной три тысячные купюры. Многие в нашем городе такое и за месяц не получали.
- Я ж говорил, - кивнул он. – Работы много и платят хорошо. Вообще, занятно все получилось, Саня. Должники у нас тертые. Их братвой не напугаешь, да и ныкаются хорошо. А тебе, гляди, удалось Артурку срисовать. Даже ждать не пришлось.
- Ты же говорил, что он курить на площадку выходит, - нахмурилась я.
- Так-то, да. Выходит, но нечасто. Так что, подфартило тебе, - ответил Блоха.
- Ладно, пофиг. Главное, что заплатили, - пожала я плечами. – Что-то еще надо сделать?
- Ага. В Блевотню сгонять надо. Обезьяне кой-чего подогнать. Адрес помнишь?
- Помню, - ответила я. Блоха положил передо мной довольно увесистый черный пакет, а когда я взяла его в руки и переложила в сумку, послышался хруст. – Ого, тяжелый. Рыжье опять?
- Не-а, - хитро прищурившись, ответил он. – Меньше знаешь, Саня, легче жизнь. Чай там, скажем так. Любит Обезьяна чифирнуть, а хороший чай пойди найди. Тарик через своих надыбал. Короче, свези ему пакет и отдыхай.
- Хорошо, - вздохнула я, взваливая сумку на плечо. – В пятницу приезжать?
- Не, - мотнул головой Блоха. – Давай в воскресенье. Тарик как раз вернется, разговор у него к тебе есть.
- Какой разговор? – удивилась я. Тарик мне нравился. Хороший дядька, горячим всегда накормит и улыбкой поддержит. – Я же не косячила…
- Выдохни. Косяков за тобой нет, - отмахнулся Блоха. – Пока, нет. Пусть так и дальше будет. В воскресенье подваливай. Часам к трем.
- Ладно, - кивнула я и, поправив сумку, поплелась к выходу.

Однако дойти до трамвайной остановки без приключений не удалось. Только я перешла дорогу, как рядом тормознул небольшой микроавтобус. Дверь открылась и из него высунулся мужик в черной маске. Он без лишних слов схватил меня за шкирку и втянул внутрь, после чего дверь закрылась и фургончик сорвался с места.
Сердце тут же ушло в пятки, когда я увидела, что внутри машины сидят пятеро рослых мужиков в серой ментовской форме и черных балаклавах. Но страшнее всего было увидеть не их, а улыбающегося усатого мужчину в голубой куртке. Его лицо мне показалось знакомым. Пичугин, вроде. Так его звали.

- Ага, - хмыкнул он, почесав пышные усы. – Знакомые все лица. Как там тебя, напомни?
- Саша, - пискнула я, вжавшись спиной в закрытую дверь.
- Ага, ага, - повторил Пичугин. – Саша. Помню тебя. К Равилю приходила. За работой. Теперь у Андриашвили работаешь?
- Нет, - мотнула я головой. – Я так, по мелочи, Кирилл Михайлович.
- О, вспомнила, - просиял он. – И по какой ты мелочи, Саша?
- Ну, просят отвезти что-то, я отвожу.
- О, как. И что отвозишь?
- Где продукты, где письмо.
- Сдается мне, что ты врешь, Саша, - улыбнулся Пичугин.
- Я не вру, - покраснела я и крепче сжала сумку. От внимания опера это не укрылось.
- Ну-ка давай посмотрим, что ты там везешь. И кому везешь.
- В Блевотню сказали отвезти, - кивнула я, протягивая ему сумку. Пичугин вытащил из нее черный пакет и довольно усмехнулся.
- И что там? Золотишко поди ворованное, да? Или покрепче чего?
- Сказали, что чай.
- Ну, посмотрим, что за чай. Я чай очень люблю… - Пичугин не договорил, но, вскрыв пакет и запустив ладонь в содержимое, его лицо недовольно вытянулось. – Блядь. Действительно, чай.
- Можем на проверку отправить, - встрял сидящий в уголке тощий паренек в потертом вельветовом пиджаке.
- Пустое. Чай это, - отрезал Пичугин. – Хмурого я на раз узнаю, как и десятки его вариаций. И кто тебе чай этот дал, Саша?
- Официант какой-то, - соврала я. Сердце бешено колотилось в груди, но мне удалось сдержать дрожь в голосе.
- Да, ну? – поддел меня он. – Официант?
- Ага.
- Тормози, Макар, - приказал водителю Пичугин и машина тут же остановилась. Но опер отпускать меня не спешил и, задумчиво на меня посмотрев, спросил. – Официант, говоришь? Не Тариел Никурадзе?
- Кто это? – снова соврала я, но улыбка Пичугина ясно дала понять, что он мне не верит.
- Ну, ну. Скажи, что Чугункова Антона тоже не знаешь?
- Первый раз слышу.
- Хм. Блохой его кличут. Славный паренек, умный и хитрый.
- Не знаю, Кирилл Михайлович.
- А я знаю, что ты врешь. Срисовали тебя с Блохой вместе, потому и тормознули, - перешел на более понятный мне язык Пичугин. – Если и впрямь мелочь ты доставляешь и запрещенку не возишь, то вопросов к тебе нет, Саша. А если на серьезном попадешься, я тебя щадить не буду. Думаешь, дружки твои помогут? Они тебя первой сольют, когда приспичит. Ты для них обычное мясо. Такое же, как и остальные, кого они в мутках своих используют.
- Они работу дают. Законную, - твердо ответила я. – А на улице особо не выбирают, Кирилл Михайлович.
- Ну, ну, - улыбнулся он и, чуть подумав, добавил. – Думается мне, что свидимся еще с тобой. А до того момента… спроси Блоху о прошлом его. Он тебе много интересного расскажет. А потом я расскажу. То, что правда. Беги, давай.
Я промолчала и, дождавшись, когда дверь откроют, вылетела из машины пулей, после чего поплелась на ближайшую остановку. Однако облегчения не было. Слишком уж засели в голове слова Пичугина о прошлом Блохи. И о том, что опер знает другую правду.

Продолжение следует.