"Сопля". Часть четвертая⁠⁠

©Гектор Шульц

Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.

- Да нечего тут рассказывать, - пробубнил он, вгрызаясь зубами в желтую мякоть пышущей паром печеной картошки. – Родаки мои плотно на хмуром сидели. Так плотно, что в две скрюченные коричневые тени превратились. Мне тогда лет семь было, когда они меня цыганам продали.
- Продали? – ахнула я. Тюбик снова грустно вздохнул.
- Ну, как продали. На дозу поменяли. Ломало их люто. Дом пустой, хуй что взамен отдашь. Ну и пришла им в голову охуенная идея. Батя меня за руку взял и мы на окраину Блевотни пошли. Где цыганы ебаные обитают. Сговорился батя быстро. Меня какой-то вонючий мужик осмотрел, пощупал, а потом рукой махнул. Мол, согласен. Бате долг простили, еще дряни на дорожку дали, а меня пинком и в подвал. Эт своих детей они любили, а мы так… игрушки, блядь.
- Мы? – осторожно переспросила я. – То есть, ты не один в подвале сидел?
- Не-а. Там еще девчонка была, - чуть подумав, ответил Тюбик. – Она на хозяев работала какое-то время, а потом ей платить перестали и в подвал кинули, как меня. Старшой сынок хозяев любил в подвал спуститься. Девчонку ту поебывал, а потом пиздил, как сидорову козу. Проебался он, правда. Как-то раз, уходя, веревку оставил, которой ее к стене привязывал. Ну, девчонка по итогу и того.
- О, ща моя любимая часть, - широко улыбнулась Сися. Тюбик искоса на нее посмотрел, но рассказ все же продолжил. Говно, которое в нем копилось, полилось наружу легко и свободно. Словно трубу канализационную прорвало. Но удивляло меня другое. От вони этого говна воротило, пожалуй, только меня. Остальные просто слушали Тюбика и в их глазах не было ничего, кроме равнодушия.
- Меня поначалу не особо трогали. Так, пиздили потехи ради, да работать заставляли. То дрова порубить, то на огороде что-то поделать, говно за ними убирать, а потом опять в подвал. Они, суки, по-хитрому сделали. Подвал тот в огороде находился. Хотя, как подвал. Погреб скорее. Ори, не ори, один хуй никто не услышит. Окраина же, а соседями такие же ублюдки, как хозяева мои. Два года быстро пролетели. Упахивался я так, что только глаза закрывал, как сразу вырубался. А потом сынок хозяйский повзрослел. И тоже на хмурого подсел, как родаки мои. А с этого башню так рвет, что только держись. Короче, любил он ко мне захаживать. Зайдет, по роже мне съездит, штаны снимет и давай… - Тюбик шумно сглотнул и с ненавистью посмотрел на Сисю, которая лениво ковырялась в зубах. – Я орал поначалу, да быстро притих, когда он мне пару зубов выбил. Сынок этот и так-то человеком не был, а дрянь, которой он закидывался, из него зверье ебаное делала. На эту дрянь он и меня подсадил. Чтобы особо не рыпался, когда он забавляться начинал. Зайдет иногда, сука, и смотрит, как меня корежит… Я долго терпел.
- Терпила, блядь, - хохотнула Сися. На нее укоризненно посмотрел Поп, но девчонку это ничуть не смутило. Тюбик же словно растворился в своем рассказе. Голос его становился все тише и тише.
- Пока в декабре однажды случай не подвернулся. Тогда я сбежал. И подарочек после себя оставил, - неприятно усмехнувшись, сказал он.
- Пиздатый подарочек, - добавила Сися.
- Задушил я его… ублюдка хозяйского. Тот, как насытился, закемарил прямо рядом со мной, в подвале. Мысль быстрая была. А я и не противился. Пальцы разжал, когда он обмяк и обосрался. Карманы его обчистил, из подвала вылез и через огороды. Босиком, по снегу. Пневмонию тогда подхватил, чуть не сдох. Хорошо, что бичи какие-то подобрали в Окурке и к себе оттащили. Там в себя пришел, шмотьем разжился.
- Охуительная история, - усмехнулась Сися, смотря на меня. – Кто-то из детдома свалил, потому что кашка невкусная была, а кто-то вот так, как Ромочка. Ходит теперь и бздит, что родаки упыря того раба своего опознают.
- Ничего я не бздю, - отмахнулся Тюбик. – Похуй мне. И на них, и на тебя с твоими тупыми шутками.
- Да кто сказал, что это шутка…
- Сись, кончай, - повторил Чарли и в его голосе я услышала угрозу. На удивление, Сися спорить не стала. Демонстративно взяла в руки печеную картошку и стала ее чистить, порой ехидно посматривая на погрустневшего Тюбика.

- У Вики жизнь тоже не сахар была, - сказал мне Поп, когда мы шли вместе сдавать собранные Башкой и Тюбиком бутылки. Я навязалась пойти с ним, чтобы не пересекаться с Сисей, настроение у которой было донельзя отвратительное и она то и дело срывалась на всех, кому не посчастливилось оказаться рядом. – А злоба ее… Это все от прошлого. Защищается она так. Специально акцент делает на чужой боли.
- Она давно с вами? – спросила я. Мне нравилось гулять с Попом. Он разговаривал не как шпана, а как взрослый, умудренный жизнью человек. Да и ругался редко, чего нельзя было сказать об остальных.
- Года полтора где-то, - подумав, ответил он. – Тоже зимой пришла. Такая юная, а уже разбитая. Чарли ее у больнички местной нашел. Она там на ступеньках сидела. Бледная, шмотье и руки в кровище. Это она потом рассказала, что родила недавно.
- Родила? – переспросила я. Поп, улыбнувшись, кивнул.
- Ага. Она из дома с пузом сбежала, а тут схватки начались. Родила она в подвале каком-то. Пару дней с грудничком помыкалась, да в мусорный бак его и выкинула, - ответил он. Остановившись, я удивленно на него посмотрела.
- Выкинула? Ребенка?
- Ага, - ничуть не смущаясь, повторил Поп. – Поняла, что не вытянет. Ну и решила так поступить.
- Это пиздец, Витя, - только и могла промолвить я. Сразу же вспомнился мой найденыш, которого я отнесла тридцать первого декабря в поликлинику и там оставила. Кто знает, не была ли его матерью точно такая же Сися. Понявшая, что не вытянет, и вычеркнувшая ребенка из своей жизни. Поп снова понимающе кивнул.
- Все так. Да не спеши ее винить. Сися как-то раз с Чарли напилась и все ему, как на духу вывалила. И про ребенка рассказала, и про то, откуда он взялся. Оказалось, что отчим ее насиловал. Регулярно, - продолжил Поп. – Там семья какая-то неблагополучная была. Матери на дочь насрать было, а отчим… Отчим ее насиловал. Когда падчерица залетела, он перебздел сильно. Так Вику запугал, что та слова лишнего сказать боялась. Для матери легенду придумали, что залетный пацан дочку обрюхатил. Надо аборт делать. А мать в штыки. Нет, говорит, никаких абортов. Пусть рожает.
- О, Господи, - прошептала я. Поп неожиданно скривился.
- Он тут не причем, - сухо ответил он. – Ему на нас похуй, как и всегда. Теперь представь. Девчонке шестнадцать, еще ребенок, по сути, а уже пузо растет и сиськи молоком наливаются. Вика рассказывала, что отчим совсем берега попутал. Зальет за воротник и давай падчерицу лупцевать. На восьмом месяце она и дернула из дома. Пыталась себя убедить, что ребенок не виноват, да сдалась по итогу. Вот и живет с грехом. Только грех теперь не под сердцем, а в сердце. Бывает у нее такое, что ночами кричит. Плачет, матрас зубами грызет. Это грех к ней приходит, о себе напоминает. Она и рада бы забыть…
- Такое вряд ли забудешь, - тихо ответила я, когда Поп замолчал и, закурив, поплелся по дороге дальше.
- Ты не вини ее, если слишком сильно жалить начинает. Вика никому не верит, а злость ее… Это как броня, за которой она прячется. Внутри-то она хорошая девчонка, - кивнул Поп. – Поломанная только, как и все мы.
- Вить…
- А?
- Ты скривился, когда я Бога помянула.
- Заметила? – усмехнулся Поп и, передав мне пакет с бутылками, задрал рукав рубашки. Я закусила губу, увидев, что кожа на его предплечье вся в круглых рваных рубцах. Шрамах, оставшихся от сигарет. – Это я себя раньше наказывал. За плохие поступки. Украду чего? Сигарету покурю и об руку тушу. Обругаю кого со зла? Снова тушу. Много их было, поступков этих. Сигарет было еще больше. Папа с мамой мне четко в голову вбили, что, если нагрешил, должен себя наказать. А то боженька разгневается, в Рай не пустит. Набожные они у меня шибко. И меня таким хотели сделать, да только не вышло у них ничего.
- Они тебя били?
- Было дело, - прищурившись, Поп подпалил потухшую сигарету и забрал у меня пакет. – Они меня так покалечить не боялись, как кары небесной. А я шкодливым пацаном рос. То с друзьями к соседу за яблоками залезем, то на рынке тиснем чего, то сигарету одну на троих покурим, типа взрослые. Наказание за это было одинаковым. Папа ремнем меня лупцевал, а мама слезы лила, что душа моя теперь в Ад попадет. Отлупят меня, Евангелие в руки сунут и читать заставляют четыре часа кряду. По спине кровь бежит, кожа горит, от боли орать хочется, а я читаю под бдительным взглядом родителей. Не, ты не подумай, я пытался за ум взяться. Прилежным сыном был, да только поводы один хуй находились. Тебя вот Соплей кличут, мол малая и каличная. А я натуральной соплей был. Рот открыть лишний раз боялся. Друзья на речку, а я в церковь с родителями. Грехи замаливать. Друзья девчонок в подъезде тискают, а я жизнеописания читаю. Не, ты не думай, что все верующие такие. Фанатики, да. Мои родители как раз такими фанатиками были. Но я видел и других. Кто верил в Бога без нужды лупцевать своих детей за лишнюю съеденную конфету. Они умели прощать грехи легко и свободно. Мои родители предпочитали наказывать. Наказывать так, чтобы я страдал. Короче, остопиздело мне это однажды. Папа меня в ванной притопил. За то, что занавески постирал плохо. Я дождался, когда они уснут, и свалил из дома. Вот и мыкаюсь уже лет шесть по улице, а бычки об себя тушить перестал только недавно. Так что не задалось у меня с Богом, в которого верили родители. А другого я еще не нашел. Да и не стремлюсь особо.
- Значит, нормальных в нашей компашке нет? – грустно спросила я. Поп подумал и коротко кивнул.
- Получается, что так. От хорошей жизни только дурак сбежит. Да и то вернется быстро, поняв, какой бывает улица. У нас Хватайка только исключение из правил, но и в ее прошлом достаточно говна, - улыбнулся Поп. – Будет настроение, сама расскажет.

Конечно, Галя тоже однажды рассказала о своем прошлом. Как пришла на улицу, и почему обитает здесь до сих пор. И только она рассказывала о себе без боли, с хитрой улыбкой на лице.
- Журналюгой тебе надо быть, Сопля, - сказала она, когда я снова задала вопрос о ее прошлом. – Мертвого достанешь. Ладно, Нинка. Она все книжку о нас мечтает написать. Чтоб, как «Республика ШКИД», только натурально все и без сладкой морали.
- Таких книжек много, - пожала я плечами, помогая Хватайке сортировать ворованные вещи, чтобы потом отнести их на блошиный рынок.
- Потому Нинка и не чешется. Она там про каких-то драконов строчит в тетрадку, да про принцесс, что этим самым драконам пизденку подставляют. Не, я твой интерес понимаю. Тебе наверняка и про Сисю рассказали, и как Попа батя в ванной топил. Но у меня все скучно. Мои родаки самые скучные в мире. Да, лупили порой в детстве, когда я хуйню творила, но легонько, чисто для успокоения собственной души.
- А чего ж ты тогда на улице забыла? – удивилась я.
- Оказалось, что у родаков предел терпения не безграничный, - улыбнулась она. – Есть у меня особенность, Сопля. Клептоманка я. Самая бессовестная на свете ворюга.
- О, как, - присвистнула я. – Никогда бы не подумала.
- Ну, ну, - хмыкнула Галка. – Короче, тянет меня к этому, как Тюбика к клею. Только клей из него овоща когда-нибудь сделает, а мне если что и грозит, так очередные пиздюля, если попадусь. А мне по кайфу воровать. Сердце так щемить начинает, в висках гудит, а ноги ватными становятся. Поэтому наши все ценное прячут. Знают, что могу стащить. И стащу, если случай представится.
- Получается, что выгнали тебя? Ну, родители…
- Типа того. А все из-за бабки моей. Старая она была, кожа да кости остались, а в голове туман. Сралась под себя, хуйню несла. Ну, типичная старуха перед смертью, короче. Родаки меня к ней в помощь отрядили. Говны выгребать, хату мыть и всякое такое. Не, не подумай плохого. Я на совесть работала. Да, спиздила пару бабкиных колец золотых из шкатулки. Считай, что заработала. А потом под шкафом, когда пыль вытирала, чемоданчик нашла. А в чемоданчике бабкины похоронные. Откладывала она их, короче, когда при памяти была. А потом походу забыла. А я чо, дура? Мимо клада такого проходить? Деньги, в общем, себе забрала, и с компашкой своей все просадила. Все бы ничего, да бабка аккурат перед смертью вдруг в сознание вернулась. Мамке моей и говорит, мол глянь под шкафом, там похоронные мои лежат. Вы уж похороните по-человечески и все такое. А денег нет… Короче, родаки мне не поверили, когда я в отказ пошла. Да и как тут поверить, когда шмотки новые у дочи появились и налик в карманах завелся. Еще и кольца бабкины в нычке моей нашли. Батя меня тогда нехило так отпиздил. Аж два пальца себе сломал. Пиздил и причитал, как я посмела маму его несчастную ограбить. Я возьми и ляпни, что мне похуй и на маму его, и на деньги. Родаки от такого заявления охуели, батя меня здоровой рукой за шкирку взял и за дверь выставил. Думал, я скулить буду, как псина, прощения просить, в дверь скрестись… А я ушла.
- И чего? Тебя так и не простили?
- Хуй их знает, Сопля, - подумав, ответила Галка. – Я родаков с того момента и не видела. Может, искали они меня. Может, нет. Мне похуй так-то. Свалила из той жизни, новую нашла и живу по кайфу. Никто нотации не читает, не осуждает. Разве что пизды могут дать, если что-то у своих стащу. Да и клептомания компашке нашей только на пользу. Вон, разберем ща барахло, на рынке толкнем и бабок заимеем…

Рассмеявшись, Хватайка вернулась к сортировке вещей. Я тоже не стала ничего говорить. Понимала, что не мне ее судить. Свой выбор она сделала, променяв сытую жизнь и нормальную семью на улицу. У каждого из компашки Чарли были свои причины. И Поп был прав, когда сказал, что Галя – это исключение из правил. Она была единственным человеком, кто сам сломал себе жизнь.

В субботу, душным июльским утром мы с Нинкой, собрав вещи, двинули на окурковский блошиный рынок. Он был куда меньше, чем рынок на Речке, но туда мы решили не соваться, так как половину вещей, которые мы тащили на продажу, Хватайка украла именно с Блохи на Речке. Если хозяева срисуют, отмазаться не получится. План был простой. Найти приличное место, разложиться и ждать покупателей до обеда, попутно надеясь, что большую часть удастся продать.
Помимо бижутерии, набора фарфоровых стопочек в виде рыбок и пятка платьев, отданных в общак Галей, мы тащили книги, с которыми решила расстаться Нинка, трансформаторы, найденные Попом, и разную мелочевку от Чарли и Башки. Они не стеснялись гоповать пиздюков, поэтому в наших сумках лежали и бейсболки, и браслеты из нержавейки с логотипами Prodigy и Scooter, и даже толстовка Onyx, слегка испачканная кровью бывшего хозяина. Башка, обычно, не мелочился, если его жертвы начинали быковать. Чарли предпочитал разводить грамотно и спокойно, с помощью слов. Поэтому его вещи были чистыми, если можно так выразиться. И в этот раз вещей было так много, что с нас семь потов сошло, пока мы добрались до рынка.

На рынке, несмотря на утро, вовсю кипела жизнь. Раскладывали свой нехитрый товар местные алкаши и бабки, лениво переругивались с ними завсегдатаи, чьи места они заняли. В воздухе пахло летом, пылью и сигаретами.
- Разложи пока все, - скомандовала Нинка и, взяв валяющуюся у труб пустую пластиковую бутылку, придирчиво ее осмотрела. – А я за водой сгоняю.
- Хорошо, - кивнула я, подтягивая к себе потрепанную челночную сумку с нашим барахлом. Теперь дело за малым. Расстелить на траве покрывало и разложить вещи.

Когда Нинка вернулась, я уже успела кое-что продать. Толстовку с логотипом Оникса и пару цепочек. Недовольное лицо рыжей тут же расплылось в улыбке. Чуть подумав, она взяла у меня пару купюр и отправилась за мороженым. Я давно уже привыкла, что Нинка любит слоняться по рынку, переложив продажу на мои плечи. Но мне это было даже в радость. Ходить куда тяжелее, чем сидеть на жопе ровно и нахваливать свой товар. К тому же мой жалкий вид буквально притягивал к нашему месту покупателей и Нинка, справедливо рассудив, предпочитала мне не мешать. Лишь изредка стояла в сторонке и следила, как идет продажа.
В полдень, когда жара стала совсем уж невыносимой, Нинка сгоняла в киоск, откуда вернулась с бутылкой холодного лимонада и пакетом с беляшами, жирными и обжигающе вкусными. Она подменила меня, чтобы я смогла наскоро перекусить, а затем, закурив, задумчиво осмотрела покрывало с остатками, которые продать не удалось.

- Ну, неплохо, - пробормотала Нинка. – Трансформаторы, ожидаемо, нахуй никому не упали. Книжки тоже. Классики и в библиотеках жопой жуй.
- Завтра может купят, - пробормотала я, дожевывая беляш.
- Может быть, - кивнула рыжая и махнула рукой. – Ладно, хуй с ним. Ты поела?
- Ага.
- Тогда собирайся. Рынок вон полупустой уже. Сумки на промке спрячем, чтобы завтра снова не тащить.

Оставшиеся вещи мы прятали на заброшенной стройке рядом с рынком. Там было достаточно укромных местечек и, несмотря на обилие алкашей, бомжей и наркоманов, Нинка не боялась оставлять там наш товар.
- Картонкой прикрой, - скомандовала она, когда я, пыхтя и сопя, запихнула сумку с вещами под развалившуюся бытовку.
- И так не видно, - скупо ответила я, но рыжая умела настоять на своем.
- Если завтра вещи сопрут, Чарли с Попом с нас три шкуры спустят, отвечаю, - парировала она. – Закрой картонкой и травы накидай… Во, заебись.
- И правда, - согласилась я, рассматривая результат своих трудов. Найти эту нычку, не зная о ней, теперь представлялось маловероятным. – Все? К нашим возвращаемся?
- Не, мне надо по делам, - поморщилась Нинка. Я понимающе кивнула. Каждую субботу рыжая ездила в Грязь и справлялась у соседей о здоровье своей тетки. Возвращалась она, обычно, дико злющей и тогда на глаза ей было лучше не попадаться. – Дай мне сотку.
- На, - протянула я ей смятую купюру.
- Себе тоже сотню возьми, - улыбнулась Нинка. – Остальное Чарли отдай. Он поделит.
- Да, хорошо.
- Ну, все, малая. Вали давай. Найдемся.
- Найдемся.
Сунув пустую сумку под руку, я заковыляла к выходу с промки, а Нинка пошла в другую сторону. На миг я завистливо посмотрела ей вслед, в который раз удивляясь плавной походке, а потом, мотнув головой, побрела дальше.

Солнце палило нещадно, словно решило выжечь не только землю, но и людей, которые по ней ходят. Жаром полыхало все: и бетон, и потрескавшийся асфальт, и бурые сорняки, росшие на обочине дороги, по которой я шла. От беляшей и лимонада рот слипся, слюна была тягучей и тяжелой, но я продолжала брести вперед, погруженная в собственные мысли.
От них меня отвлек резкий звук сирены и визг шин за недостроенной пятиэтажкой. В зарослях за домом мелькнул милицейский бобик, а потом из окна первого этажа дома выпрыгнули двое человек. Перепугавшись, я бросилась в сторону и, присев на корточки рядом с вонючей бочкой, вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что там, собственно, происходит.
- Линяем туда! – резко крикнул худощавый паренек в красно-белом спортивном костюме. Он держал в руках небольшую картонную коробку.
- Повяжут, Тоха, - ответил ему второй, высокий, со скошенным лбом и налитыми кровью глазами. – Разбегаться надо.
- Давай, - согласился худой. Снова послышался резкий рев сирены и чьи-то крики. – Сука, окружают. Вали, Компот. Я через Лесную уйду, там во дворах затихарюсь.

Высокий спорить не стал. Только коротко кивнул и с треском вломился в колючие, сухие кусты, пытаясь создать, как можно больше шума. Серый бобик, весело сверкая проблесковыми маячками, тут же устремился за ним. Худой, улыбнувшись, бросился в другую сторону и спрятался за бочку, где уже сидела я.
- Тьфу, блядь! – негромко выругался он. – Ты кто?
- Никто. Гуляю тут, - побледнев, ответила я. Лицо паренька казалось знакомым, как и его голос. Он на миг тоже нахмурился, словно узнал меня.
- Ты у церкви была, когда Лопату хоронили, - кивнул он. Теперь и я его узнала. Блоха. Так его звали. Мотнув головой, паренек выглянул из-за бочки и снова выругался, увидев двух патрульных с собакой, которые медленно приближались к нам. – Сука, сука, сука… Короче, на.
- Что? – вздрогнула я, когда он сунул за бочку коробку и наскоро закидал ее мусором.
- Сныкай. Если менты мимо пройдут, завтра к церкви Успенской ее принеси, - зашептал Блоха, сдавив мою руку. Он снова выглянул из-за бочки и довольно улыбнулся. – Короче, малая. Либо я за коробкой приду, либо пацаны мои. Они сами подойдут и скажут, что от Блохи. Поняла?
- Да.
- Не бзди. Если не просрешь, отблагодарим по совести, - добавил он и, вздохнув, резко сорвался с места. Из кустов послышался лай, потом громкая ругань ментов, но Блоха, лихо перепрыгнув через заросшую бурьяном кучу кирпичей, скрылся за недостроенной пятиэтажкой.
- Стоять! Милиция! – грозно окрикнул меня усатый, потный милиционер, когда я высунулась из-за бочки.
- Ой, дяденька, - прошептала я, когда ко мне подскочила здоровенная овчарка и оскалила клыки.
- Бомжиха это, Лавриненко, - отдуваясь, протянул второй милиционер. – Слышь, малая. Видела, куда два пацана побежали?
- Один туда, – указала я рукой в противоположную сторону от той, куда убежал Блоха.
- А второй?
- Не знаю.
- Так, я в пятиэтажку, а ты в обход с собакой, - скомандовал усатый. Его напарник кивнул и, натянув поводок, оттащил от меня скалящуюся овчарку. Через мгновение об их присутствии напоминал только терпкий запах пота.

Я дождалась, когда они уйдут, старательно отсчитала десять минут и только после этого вытащила спрятанную Блохой коробку. Несмотря на малый размер, она была довольно увесистой, однако меня заинтересовало другое. Отклеившийся скотч, висевший лохмотьями на боку коробки. Любопытство оказалось сильнее и я, осторожно приоткрыв коробку, заглянула внутрь. И тут же пожалела, что сделала это.
- Ох, и вляпалась ты, Саня, - прошептала я, разглядывая толстые пачки пятисотенных купюр и пакет из плотного целлофана, набитый какой-то сухой смесью. Затем, мотнув головой, закрыла коробку, сунула ее в пустую сумку и, воровато оглядываясь, поплелась к выходу с промки.

Глава четвертая. Неприметная мышь.

Понятное дело, что о коробке я никому из компашки Чарли рассказывать не стала. Да и саму коробку спрятала под старой трансформаторной будкой, после чего закидала сухой травой и листьями. Мою нервозность и бледный вид все списали на жару, поэтому вопросов лишних никто не задавал. А я гоняла в голове мысли о том, что теперь делать с коробкой.
Конечно, был соблазн вытащить одну пачку пятихаток. Чарли или Хватайка точно бы так и поступили. Но я прекрасно понимала, что хозяева этих денег пропаже точно рады не будут. Что им бездомная калека. Прибьют втихаря и дело с концом. Поэтому, подумав, я решила отмазаться от завтрашнего похода на рынок с Нинкой. Сиси у Успенской церкви тоже не будет, так что я смогу без проблем отправиться туда и отдать коробку. Может и соблазн тогда исчезнет.

Утром, объяснившись с недовольной Нинкой, я сказала, что сегодня лучше пойду клянчить милостыню у церкви. Воскресенье всегда был хлебным днем, а тут меня еще и Сися поддержала. Она маялась животом после тухлой консервы, которую надыбал где-то Башка, и стоило Нинке разворчаться, тут же ее осадила.
- Сопля дело говорит, - проворчала она, лежа на матрасе. – Конкурентов там будет мало, жара же, хули там. А прихожан много. Ну и полезно тебе будет рожей на рынке посветить, а то привыкла шароебиться за книжками, пока Сопля все продает.
- Нахуй поди, - процедила Нинка и замолчала, когда кашлянул Чарли.
- Нам ща лишняя копейка лишней не будет, - улыбнувшись, сострил он и, повернувшись ко мне, добавил. – Саня в церковь пойдет, а ты на рынок. Вон, Тюбика с собой возьми, чтобы скучно не было.
- Угу. Чтобы он мне всех покупателей своим еблищем бурым распугал? – огрызнулась Нинка. Тюбика на днях какие-то залетные пацаны избили хорошенько и выглядел он, как последний синяк. – Сама схожу, не сломаюсь.
- Вот и порешали, - зевнул Чарли. – Мы с Попом и Башкой на Речку поедем. Есть маза металл хапнуть бесхозный…

Я дождалась, когда ребята разойдутся, затем взяла у Сиси платок и отправилась к Успенской церкви. Коробка Блохи лежала у меня в сумке и ее тяжесть добавляла тревоги. Мне постоянно мерещились то ментовские бобики с сиреной, то мутные прохожие, слишком уж заинтересованно смотревшие мне вслед. В какой-то момент даже стало казаться, что за мной и впрямь кто-то наблюдает. Пока я шла к церкви, то буквально спиной чувствовала чей-то взгляд, а когда меня тормознули два милиционера недалеко от церкви, это ощущение лишь усилилось.
- Куда идешь? – лениво спросил меня тощий, нескладный юнец, на котором форма висела мешком, придавая ему не устрашающий, а глуповатый вид.
- Ты бомжей потрясти решил? – недовольно протянул его напарник. Более крепкий, с тяжелым подбородком и запавшими глазами.
- А чоб нет? – усмехнулся тощий и повторил вопрос. – Идешь куда, малая?
- В церковь, - махнула я рукой в сторону храма на пригорке. – Служба скоро, вот поспеть пытаюсь.
- А в сумке что? – не унимался он. Я на миг похолодела, но смогла справиться с волнением, пусть это и далось мне нелегко.
- Вещи там, - максимально безразлично ответила я. – Бабе Лене несу, она их в храме нищим раздает. Носки там, юбки, платья…
- Чо ты доебался, Смирнов? – вздохнул второй. – Видно ж по ней, что каличная. Вон, с ногами хуйня какая-то. Таких у церквей всегда полно. Или тебе в трусах грязных порыться захотелось?
- А за стрельбу на районе слыхала чего? – прищурился первый.
- Нет, дяденька, - ответила я. Сердце предательски дрогнуло. – А что случилось?
- Да торгаши тут местные не поделили что-то, - отмахнулся он. – Ладно, иди.
- Храни вас Бог, дяденька, - кивнула я и с трудом сдержала улыбку, увидев, как милиционер скривился.
- Ага, ага, - пробормотал тот, закуривая сигарету. – Чеши давай.

Я честно просидела у ступенек церкви почти до вечера. Сумка с коробкой так и лежала у моих ног, а карман приятно разбух от подачек прихожан. По большему счету он не хрустел, а звенел, но я радовалась, что приду к остальным не с пустыми руками. Хотя бы лишних вопросов не будет. Еще и баба Лена меня чаем с медом напоила и накормила до кучи сытным гороховым супом. Так и клевала я носом до вечера, пока не услышала знакомый голос.

- Коробка у тебя?
Подняв голову, я увидела Блоху. Тот улыбнулся и, бегло осмотревшись, достал из кармана пачку сигарет. Я молча кивнула и похлопала рукой по сумке. Блоха снова улыбнулся, на этот раз понимающе.
- За храмом часовенка есть. Двигай туда.
Я снова кивнула, дождалась, когда он завернет за угол и только после этого поднялась со ступенек и пошла за ним следом, прижимая к себе сумку.

- Сберегла, значит. Молодец, - сказал он, когда я протянула ему коробку. – А внутрь заглядывала?
- Да, - честно ответила я. – Там скотч отклеился.
- Честная… это хорошо, - задумчиво протянул Блоха. Заглянув в коробку, он снова улыбнулся. – Ладно, садись, потрещим немного.
- Насиделась уже, спасибо, - буркнула я, неловко переминаясь с ноги на ногу.
- Ты, значит, тут на постоянку трешься? Ну, в церкви, - спросил он.
- Нет, я с друзьями на промке живу. А сюда… Ну, милостыню хожу просить. У меня же с ногами плохо, а люди ведутся на это.
- Ага, ага, - понимающе кивнул Блоха. И тут же хлопнул себя по лбу. – Блин. Представиться забыл. Антоха. Близкие Блохой кличут.
- Саша. Близкие Соплей зовут, - ответила я и улыбнулась, когда Блоха рассмеялся. Чисто и задорно.
- Сопля? Интересная погремуха, малая. Ну, не мы ж обычно погремухи себе выбираем, так?
- Так, - согласилась я. Блоха мне нравился. Смеялся он весело, и на меня смотрел без презрения, как остальные. С теплотой, которую я давно уже не встречала.
- Ладно, Саня, - кашлянул он и вытащил из кармана тысячу рублей. – Держи, заработала.
- Ого! Спасибо, - кивнула я. Блоха почесал нос и с хитрецой на меня посмотрел.
- Еще заработать хочешь?
- Смотря, что делать надо.
- Пакет в коробке видела?
- Ага.
- На Речку его отвезти надо. Я не могу. Менты мою рожу на раз срисуют и тормознут.
- А на калеку никто внимания не обратит, - поняла я. – Удобно.
- Короче, темнить не буду, Сань. Пакет этот человечек один важный ждет. Ждет сегодня. Если выручишь, буду должен. Тебе лично, - серьезно произнес он. Затем, закурив сигарету, выпустил в небо аккуратное сизое колечко.
- Куда надо отвезти пакет? – сдалась я. Блоха тонко улыбнулся и, прикусив зубами фильтр сигареты, выудил из кармана сложенный вдвое листок бумаги.
- Тут адрес. На входе тебя тормознут. Скажешь, что к Моне от Блохи. Моню сразу узнаешь, у него руки левой нет. Вот ему пакет и отдашь. Вопросы игнорируй.
- Я и так ничего не знаю, - вздохнула я.
- И то верно, - согласился Блоха. – Как пакет отдашь, вали спокойно. Я тебя сам найду.
- Как? Ты же не знаешь, где я живу, - рассмеялась я. Глаза Блохи загадочно блеснули.
- Найду, малая. Не бзди. Ты главное посылку доставь.
В его словах не было угрозы, но я поняла, что он и правда меня найдет, если захочет. Поэтому я кивнула и переложила пакет из коробки в свою сумку, а поверх накидала вещи, которые мне отдала баба Лена.

Продолжение следует.

Купить мои книги можно на Литрес.
И в сообществе ВК.