Снеговик
I.
Первым делом он слепил снеговика. Обычного такого снеговика, какого часто делал в детстве — три снежных шара, куцые конечности, торчащий на месте рта окурок. В белую лапу вставил лопату, которой перед тем кое-как расчистил подъездную дорожку. Морковки для носа не нашел, а картошку использовать было как-то глупо, потому Леня воткнул в снежное лицо отломанную с водосточной трубы сосульку. Вместо глаз вставил две маслины, выуженные из банки.
Отошел, растирая покрасневшие руки, и остался недоволен — снеговик получился какой-то угрюмый, ссутуленный, словно понимающий где-то в глубине своей ледяной души, что слепили его не дети, и играть с ним никто не станет. Чтобы как-то оживить картинку, Леня пошел за дом, где припарковал машину, и, порывшись в чемодане, нашел ярко-оранжевый шарфик, подаренный ему на днях одной из сотрудниц. Та недавно вернулась из Киева, где работала на президентских выборах в поддержку «апельсинового» кандидата, и шарфов этих притащила оттуда целый ворох. Политический подарок был чересчур кричащим, чтобы он стал его носить, но Леня все равно зачем-то упаковал его, едя в Незабудкино, и вот на тебе — пригодилось.
Повязал шарф на шею снеговику, расправил концы с длинной бахромой. Ничего, сойдет…
С неба снова повалило белое. Зря дорожку расчищал, подумал Леня, отряхивая со свитера невесомые холодные пушинки. Топнув сапогами, чтобы стряхнуть налипший снег, вернулся в дом.
* * *
Постоял у окна, немного согрелся, растер пылающие щеки. 31 число, до боя курантов осталось всего ничего, а ощущения праздника нет. Всё-таки надо признать, что он уже не ребенок, и, катай снежки или не катай, ставь елку или не ставь, а былого не восстановишь...
Глядя сквозь окно на несуразного снеговика, он впервые запоздало пожалел о том, что позвал друзей к себе на дачу. В самом деле, глупо как-то — всем уже по 25, у некоторых уже свои дети есть, а он, наивный, надеялся в их кругу вспомнить детские ощущения. Такую несуразицу выдумал, прямо хоть приглашение отменяй. И сам обратно едь.
В детство ему хотелось редко, но метко. И, если задуматься, ничего противоестественного в этом не было. Светлые годы обломились довольно резко — это все отмечали, кто был хоть немного знаком с их семьей. Маму он, в принципе, не запомнил — только из ясельного возраста что-то, да и то смутно. А на Игрень, где располагался сумасшедший дом, папа их с сестрой никогда не возил, так что, по сути, впервые он увидел мать уже на похоронах, 7 лет назад. Посмотрел, удивился, отвернулся: непонятно: какая-то совершенно чужая женщина, седая, в морщинах, лицо восковое, обиженное. Разве такая была его мама? Даже заплакать как-то не вышло. Не хотелось.
Тогда же он впервые увидел мачеху — потасканную, крашеную пергидролем тетку с замашками буфетчицы. Так и не понял, зачем она приехала на кладбище — отца морально поддержать, что ли? Пока возвращались обратно в город, пообщался с ней немного и решил, что ноги его у них в доме никогда не будет. Об этом отцу и сказал, когда на поминках вышли покурить. Папа огорчился, он как раз собирался зазвать его в гости, но что уж тут: у новой жены своих детей двое, обе девочки, и лишние заботы их семье ни к чему, это понятно. Леня так и воспринимал отца с тех пор — как «их семью».
Квартиру отец ему не отдал, — не иначе, эта стерва не позволила. Зато осчастливил машиной и дедовской дачей в Незабудкино. «А то совсем в упадок придет» — его слова. Как будто не знал, что он туда все равно ездить не будет. Во-первых, электричкой хрен доберешься — почти час от станции топать надо. А на машине, так еще хуже — по таким дорогам вездеход нужен, а не раздолбанный «Жигуль». Во-вторых, знакомых никаких не осталось, скучно. Ну и, самое главное — сестра.
Аня пропала в девяносто третьем, как раз на Новый год. Как вспомнить — сразу дыхание спирает и хочется кулаком в стену ударить. Леня упросил тогда папу, чтоб оставил его в городе до вечера — с друзьями погулять. Сестренку, понятно, никто никуда не позвал — какие друзья у слабоумной? Старухи на скамейке перешептывались: в мать, дескать, пошла. В школе было проще — сплетникам из класса Ленька просто разбивал лица. Ну а взрослым рот как заткнешь? Так что отец, поразмыслив, увез сестру с собой, — убрали за день дом, нарядили елку. Вечером он Аньку запер, чтоб не ушла гулять в поле, ищи ее потом, а сам — на станцию, за Ленькой. Снега к вечеру навалило столько, что еле-еле продрался сквозь сугробы — вот как сейчас. На обратном пути колеса увязли, пришлось вдвоем машину толкать. Вытолкали в итоге, Ленька спину потянул, потом целый месяц ныла. А приехали обратно в Незабудкино — дом пустой. Печка пылает, а окно стулом высажено. И капельки крови на стекле.
Пока они бегали вокруг дома и кричали, окончательно затоптали все следы. Да и снег всё падал и падал. Переполошили округу, попортили праздник всему поселку. Отец сквозь те же сугробы рванул обратно на станцию, нашел там телефон. Утром милиция понаехала, привели собаку — та начала чихать, затошнила и упала в обморок. Оказалось, под снегом какая-то гадость была разлита, от которой теряется нюх.
Сестру так и не нашли. Вообще ни хрена толком выяснить не смогли, сказали только, что кровь на стекле была Анькина — третья положительная. А может, просто ленились в праздники работать. И логика непробиваемая: раз тело не обнаружено, значит, налицо похищение. О секс-рабынях тогда еще только начали говорить, но милицейские начальники, поигрывая умным словом «киднэппинг», «в принципе не исключали», что Аньку увезли куда-нибудь в Эмираты: всё-таки, красивая девушка — это всегда красивая девушка. А искать… Холод, пурга — ну кого тут отыщешь? Метелило так, что правоохранители, не скрываясь, прямо в «бобике» грелись самогоном — иначе работа не шла вообще. Ленька назавтра сам рванул в лесопосадку, прямо на ночь глядя, так его, полузамерзшего, еле нашли — отец в сердцах по роже надавал, чуть не прибил. Истерика…
Грянул заморозок. Сугробы всё продолжали расти — уже и дураку было ясно, что дальнейшие розыски ни к чему не приведут. Отцу, немым укором крутившемуся под ногами, всё чаще досадливо намекали, что за детьми следить надо, а не шляться где попало. Вот, мол, прошлой зимой тоже девочка тоже на коньках каталась — до сих пор не нашли. Тихий идиотизм: Анька, хоть и умела кататься на коньках, но уж точно ради этого не стала бы в окно сигать — в этом Леня был уверен железно. Да и озеро в четырех километрах, близкий свет. А пальтишко сестры в доме осталось, только сапоги исчезли. Так что про коньки им просто для отмазки трепали, ежу понятно. Но что поделаешь — когда следователь узнал, что у сестры не все дома были, тут же потерял к делу интерес, и брехал им уже все, что в голову придет. Кое-что все-таки было сделано, но так, чисто по протоколу: водолазы поныряли в полынью, воняющая перегаром милиция опросила соседей. И толку? Все ответы, как под копирку: сидели по домам, пили водку, никого не трогали...
А снег всё валил.
Следующие несколько месяцев они прожили в Незабудкино, как будто еще на что-то надеялись. Отца до марта таскали в областной центр на допросы, он там окончательно поседел. Злой стал, на Леньку начал кричать по любому поводу, ремнем обещал побить — как будто в первоклассники разжаловал. Ленька даже не обижался, — одевался демонстративно и уходил, до самого вечера потом по округе километры наматывал. Искал.
В начале весны вдруг дождались: пришло письмо с требованием выкупа — двадцать тысяч долларов. Отец заметался, побежал в милицию, потом по знакомым, заложил машину и квартиру — но писем больше не было…
Менты пожали плечами: ждите, если что — сообщайте. Потом как-то всё незаметно спустилось на тормозах и замялось. А когда снег полностью сошел, они вернулись в город.
Первое время было туго. Леня продолжал реветь по ночам, таскал в кармане Анькину фотографию, постоянно колотил друзей — припомнил всё, что они когда-то о сестре говорили. А папа после тех ссор его вообще перестал замечать — ходил где-то вечерами, пил непонятно с кем, работу чуть не бросил. Потом завязал, обратил внимание, что Ленька тоже уже выпивает, и сплавил его в Харьков — на учебу. Сам уехал в Одессу, откуда был родом — сперва вроде как подработать, а потом там и остался. Со строительством покончил, трудоустроился дальнобойщиком и связался с этой рыжей стервой, своей бывшей одноклассницей — она к тому времени уже была разведенкой, с довеском в виде семилетних двойняшек.
Леня сперва думал, что папа наконец-то нашел свою любовь, и только потом сообразил, что тот просто променял одного сына на двух дочерей. Горько, конечно, было сознавать, что отец всегда любил Аньку больше, чем его, ну да разве к пропавшим ревнуют? Тогда, не похоронах, он о сестре заговорил, а папа подумал, что это ему в упрек — может быть, и правильно подумал… Стыдно, небось, ему стало: напился водки, обнимал Леньку, как маленького, говорил чушь какую-то, что, мол, зря он на него сердится — ну разве возможно, чтобы отец не любил свою родную кровь. Это он так неуклюже намекал, что Ленька, как родной сын, ему всё равно ближе любых приемных дочерей — хоть Аньки, хоть этих, как их там… Маши и Тани.
Только Леньке эти оправдания до одного места были. Он-то всё равно понимал, что отец всю жизнь мечтал о дочери. А вместо этого родился Ленька. Уж как вышло… Но не надо ему было открещиваться так глупо, — он, пытаясь настоящие чувства спрятать, в результате только Аньку задел. Горько. Неужели забыл, как Ленька за сестру мальчишкам рожи раскрашивал? Да, он пацаном сопливым тогда был — но неужели любящий отец мог быть настолько близоруким, чтобы думать, что он, Ленька, так легко всё может забыть…
Что же до дома в Незабудкино — туда он с тех пор больше не ездил.
Там Ленькино детство навсегда осталось.
* * *
Не хочу никого видеть, подумал Леня, глядя на снеговика. Просто хочу отдохнуть. Едва-едва интернатуру успел закончить, и уже выдохся, как ломовая лошадь — такими темпами скоро от работы вообще воротить начнет. А ведь большое плаванье только начинается…
Но отдыхать не стал — все-таки гости. Перетащил в дом вещи, продукты, звенящие ящики с бутылками. На потертое кресло бросил костюм Деда мороза. Подарков, вообще-то, купить не успел, ну и ладно. Путь хоть дед Мороз будет в наличии, нарядим кого-нибудь.
Вытащил на середину комнаты стол, потом пошел в комнаты, рассмотрел две кровати и диван. На всех явно не хватит, придется тащить с чердака раскладушку. Хотя и этого мало. Разве что парами укладываться. Интересно, а Паша снегурочек привезет, как обещал? Или будет, как с травой на прошлый год — обещал целую коробку притащить, а вместо этого приперся с бутылкой шампанского. Ему это шампанское чуть об голову не разбили.
На всякий случай таки притащил из чулана лестницу, поднялся на полупустой, заплетенный сумраком и паутиной чердак с косым потолком. Окошки замело снегом, но света из люка хватало, чтобы кое-как осмотреться. Пока глаза привыкали к полумраку, он побродил туда-сюда, оставляя на запыленном полу отпечатки, рассеянно трогая расставленные у стены ящики. Найдя наконец раскладушку, спустил ее вниз; также заметил в углу, среди пожелтевших газет, старую лампу с зеленым абажуром. Снял и ее. Еще раз осмотрел полупустой чердак, обратил внимание на стоящий в углу чемодан, прикрытый клетчатой клеенкой. Вот — клеенка, как раз то, что надо. Прочертив на полу неровную темную лыжню, обнажившую доски, он аккуратно, чтобы не испачкаться, оттащил невесомый шуршащий ворох к люку, спихнул его вниз.
Любопытства ради щелкнул замком чемодана. Второй замок открыть не успел — он оказался сломан, и чемодан раззявил пасть, вывалив на пол кипу старых фотографий. Чертыхнувшись, Леня побросал фотоснимки обратно. Одну небольшую пачку, перевязанную синей лентой, сунул в карман пальто. Кое-как захлопнул чемодан, полез по лестнице. Та неожиданно покачнулась, и Леня едва не грохнулся на пол. Ухватился руками за края чердачного люка, поверхность ушла из-под ног, и лестница с глухим дребезжанием повалилась на бок. Пропустив через зубы ругательство, он неловко спрыгнул вниз. Лестница вроде цела, а вот абажур у лампы помялся, придавило железной ножкой. Щурясь, Леня потряс лампу, рассмотрел, как внутри болтается оборванная нить накаливания. Похвалил себя за то, что додумался захватить десяток запасных...
Отряхнул пальто, сбросил его на кресло. Тряпкой протер запыленную раскладушку, лампу и клеенку. В носу засвербело от пыли, и он с удовольствием, тщательно чихнул. Застилая стол клеенкой, обратил внимание, что ему по-прежнему зябко. Удивился.
Проверил печку — горит, но всё равно как-то холодно. В горнице тепло еще чувствуется, а в комнатах уже прохладно. Подбросил угля в брикетах, закрыл заслонку. Потопал на кухню — там вообще ноль. Сошел с синей выцветшей дорожки, нагнулся, зачем-то потрогал деревянный пол. Дерево старое, мать его — совершенно не хочет греться.
Пальто решил надеть обратно. Побродил по комнатам. Скучно. Помощнички что-то не спешат, а самому всей этой праздничной лабудой заниматься — такая тоска, что руки опускаются. Хватит и того, что он вообще тут хоть что-то сделал. Поразмыслив, вышел в горницу, пошарудел в привезенных ящиках, достал водку. Набулькал в стакан, выдохнул, выпил залпом. Потеплело. Отчего-то вспомнилась фраза: «так ведь музыка, она не в инструменте — в душе!»
Посидел, приходя в кондицию, рассматривая протертую клеенку. Вдруг, словно толкнуло изнутри — поднял лицо от стола. Глаза слипаются, голова тяжелая. Что такое? Кажется, сморило…
Оглянулся — за окном темно. В уши продолжал сверлить какой-то звук. Пошел в спальню, где сбросил вещи, выудил из барсетки вибрирующую мобилу. Номер Пашин.
— Ну? — спросонья мозги еле варили. — Где вы там?
Голос на другом конце был совсем слабым, периодически пропадал:
— Лень!... мы, это… Але!... Лень!.. Мы, это…
— Что это?
— …шину…
— Что машину?
— Раз…бали… бля…
— Чего? Разбили?
— Да! Да!
— Черт!
— Это… Андрю… урод…
— Так вы что? Не приедете?
— Не!.. Уже не полу…тся! Половина один…го!
— Блядь!
— Про… ти, Лень… Мы, блин… — Связь оборвалась.
Он некоторое время тупо смотрел на умолкнувшую мобилку. Бросил ее в кресло. Сел сверху, обхватил руками голову. По душе поползла тоска, захотелось заскрежетать зубами.
Вот тебе и Новый год.
* * *
Снег за окнами продолжал падать.
Сраное Незабудкино, подумал Леня, выйдя на крыльцо. Край земли. И домой теперь хрен уедешь — машина небось по самые стекла в снегу.
Связь резко испортилась: внутри дома телефон вообще отказывался работать. Он отошел метров десять по подъездной дорожке, где снега было уже по икры, раз десять попытался соединиться с Пашей. Глухо. Мда… Хорошо, что еды на целую толпу. Недели две можно жить без проблем. Задрав голову к темному беззвездному небу, Леня кисло хохотнул над собственной невезучестью и сам себя тут же одернул — настолько пораженчески прозвучал этот смех. Снова поковырял мобилу: черта лысого, «абонент вне зоны». Охренеть как весело.
Толкнул калитку, вышел на дорогу, освещаемую одиноким покосившимся фонарем — тут недавно кто-то проехал на тракторе, оставив глубокие ребристые колеи. Перебираясь из одной канавки в другую, зачерпнул сапогом снега, заорал от злости. Прискакал обратно на крыльцо, вытряхнул снег, сплюнул. Надо было прогноз погоды смотреть — тогда бы как минимум снегоступы взял. Или вообще… в городе остался бы.
Зашел в дом, треснул еще водки. Вытащил из сумки новогоднюю газету, посмотрел колонку гидрометцентра. Черт-те что, никогда от этих брехунов правды не дождешься: пятница и суббота — «чисто», а снег возможен только в воскресенье, да и то небольшой. Вот козлы! Это ж как надо пить, чтоб такой циклон мимо носа пропустить? Не зря у американцев есть выражение «врет, как синоптик» — пора и здесь такое же завести…
За выбеленными изморозью оконными стеклами плескалась чернота, падали редкие снежинки. Никто уже не приедет — это понятно. Леня от души выругался и залил хвост фразы еще ста граммами «смирновки». Злость постепенно стала проходить. В доме заметно потеплело — или это ему самому просто жарко?
Лениво охлопал карманы в поисках сигарет, вытащил пачку фотографий. На обороте, под синей ленточкой, разнокалиберные карандашные цифры: «1990». Им как раз с Анькой было по 11. Ему — еще, а ей — уже.
Распустил ленту, полистал черно-белые фотоснимки с неровно обрезанными краями — это он фотографировать учился. Мыльниц тогда никаких не было, потому Леня года три таскался с папиным старым «ФЭДом». Потом, вскоре после Анькиной пропажи, нечаянно разбил камеру, а новую они так и не купили. Фотолабораторию отец тоже постепенно пропил. Вот, только фотки на память и сохранились…
Анька на участке, держит в руках вырванный с клубнями картофельный куст. Анька возле колодца, прижимает к груди пустое ведро. Анька сидит на крыльце, над чем-то хихикает. Губы черные, будто шелковицы объелась — это Ленька со своих сбережений ей на 8-е марта фиолетовую помаду подарил, такая как раз в моде была. Жалко, папа потом эту помаду выкинул... А вот они с ней вдвоем — держатся за руки, оба серьезные, наверное, отец за что-то отругал, возможно, за ту же помаду. На Леньке только светлые шорты, на сестре — полосатое платьице. Она его вообще почти не снимала, переодеться было просто не заставить — сразу в плач. Носила эти полоски в любой сезон. Папа как-то даже схитрил, подарил ей на день рожденья точно такое же платье, только сестра, растеряша, не проносила его и месяца. Пошла с соседской девочкой купаться на озеро, а там чего-то испугалась и прибежала обратно в одних трусиках. Ленька с отцом целый час расспрашивали ее, куда делась обнова, но Анька так и не вспомнила. Думали, будет море слез, но она горевала над пропажей, к счастью, недолго — все-таки имелась запаска. К вечеру уже успокоилась, рассказывала, улыбаясь, что первое платье всё равно «любит-любит» и при этом гладила себя ладошками по всему телу — так потешно, что даже папа перестал сердиться, хотя первоначально собирался Аньку наказать.
Леню обуяла меланхолия, — он сам не заметил, как глаза отяжелели, и по носу сползла слеза. Фотки посыпались с колен на пол. Где ты сейчас, Анька? — подумал он. — Куда делась, сестрица? Найду ли я тебя когда-то?
* * *
К полуночи он допил водку. В теплом помещении Леню развезло, и он, сбросив пальто, вывалился во двор — покурить и освежиться. Еще несколько раз набрал Пашин номер, но тот по-прежнему оставался недосягаем. К тому же окончательно сел мобильник. Леня понял, что забыл посмотреть время, а наручных часов у него нет. Ругаться не было уже ни сил, ни желания, так же как и докапываться до зарядного устройства, оставшегося в бардачке машины. Черт с ним, решил он, опуская телефон в карман джинсов.
Подошел к снеговику. За несколько часов тот оброс снегом, глаза-маслины почти полностью спрятались под кустистыми бровями, сигарета намокла и поникла — налипший на ней снег создавал впечатление торчащей козлиной бородки. В тусклом свете единственного уличного фонаря могло показаться, что суровый снеговик притопал сюда прямиком с киевского Майдана, где весь декабрь отстаивал свои предвыборные идеалы — темный квадрат лопаты, зажатой в снежной лапе, вполне подходил на роль революционного транспаранта.
Повинуясь внезапному импульсу, Леня тяжело потопал обратно в дом, задел дверь и чуть не упал. Из дома он вышел спустя пару минут, неся в руках шапку Деда Мороза и открытую бутылку шампанского, с которой по руке лилась, пузырясь углекислым газом и капая в снег, белая пена.
Дверь оставил открытой, чтобы на снеговика падал свет из дома. Криво нахлобучил на него шапку, отстранился, пожевал обветрившуюся губу — та тут же треснула — и невесело хохотнул. Потом посерьезнел и насупился. Некоторое время стол, глядя себе под ноги и сплевывая в снег кровь со слюной.
— Дедушка Мороз, — проговорил он невнятно, крутя в руках бутылку. — Ты видишь, какая жизнь… Какое она говно. Говно блядское. Мы тут одни с тобой, так давай выпьем хотя бы. А?
Снеговик молчал. Несильный ветер чуть заметно шевелил отяжелевшую оранжевую бахрому на его груди. Лениво подрагивал красный помпон, повисший сбоку бесформенной белой головы.
— И вот, это… вот так оно всё как-то. Я на днях электронную почту разгребал, а там новая услуга, на этом, на сервере ихнем — «напиши письмо деду Морозу». Такая, знаешь, детская хуйня, непонятно даже, на кого рассчитанная. Но это не важно. Я просто подумал тогда, что мне ничего не надо. — Он переложил бутылку в левую руку, стряхнул с правой вытекшее шампанское. — Ну то есть, не то чтобы у меня всё есть… А что просто мне не надо ничего. Видишь, я после Светки даже девушку новую заводить не стал. Ну их всех… Но это не важно, это тоже хуйня… Дедушка! Я вот о чем… Я же не понял… А понял только счас… Но другое понял. Фу, бля. Это… Я тебе не буду стишки рассказывать или там танцевать, я уже так натанцевался за этот год… Я тебя просто прошу…
Он покачнулся и чуть не сел задом в снег. Шампанское снова с тихим шипением полезло из бутылки.
Где-то вдалеке проехал автомобиль. Всё снова стихло.
— Я… хочу. — Леня утвердился на ногах. — Хочу! Деда… Я хочу в этом году найти свою сеструху… Помоги мне, дед. А? Ведь есть же она, есть! Я верю…
Леня глубоко вздохнул — в горле запершило — сглотнул, пьяно и доверчиво помялся перед снеговиком. Зачем-то поправил на нем шапку, чтобы помпон висел сзади.
— Понимаешь, дед… Я у тебя никогда ничего не просил, я и не верил в тебя, потому что еще с пяти лет знал, что это просто папа в красном костюме — подсмотрел однажды, как он бороду напяливал… И это… Да! А вот Анька — она верила. Всегда верила. И не потому, что у нее, как там говорили разные уроды, ума не хватало, а просто она добрая всегда была. Ты не для меня, ты для нее это сделай…
Он сморкнулся в снег. Задумчиво пососал солоноватую губу, сплюнул — розовый плевок повис на подбородке, — поставил бутылку, вытер лицо рукавом.
— Вон, от меня даже отец сбежал. В Одессу свою. А знаешь, каково это, когда ты совсем один… Знаешь вообще, что такое семья? А, дед?
Он обошел вокруг снежной фигуры два неровных круга, потирая болящие от мороза ладони, снова взял шампанское.
— Ну, что? Молчишь? Знак согласия?
Леня помолчал еще несколько секунд, облизал губы.
— Ну, будем, — он присосался к бутылке.
Напиток обжег холодом горло, вяло выплеснулся наружу, потек по губам, подбородку, свитеру. Леня сплюнул, посмотрел бутылку на свет, зажал горлышко ладонью, потряс ее и окатил снеговика остатками шампанского.
— С Новым годом, дед. С новым счастьем…
Он забросил бутылку в сугроб, вытер руки об свитер и побрел обратно в дом.
Когда, меньше чем через четверть часа над Незабудкино затрещали салюты, Леня уже спал, свернувшись калачом в кресле. Голова с липкой ладонью, подложенной под щеку, покоилась на вытертом подлокотнике. На снятом и брошенном на стол бежевом свитере медленно высыхало пятно от шампанского.
Все не влезло.Продолжение следующим постом.