Сказка⁠⁠

Рассказывают также, о счастливый и справедливый слушатель, что в давние времена, когда османские знамена трепетали на ветру подобно крыльям райских птиц, жил в великом Стамбуле купец по имени Кара-Али. Богатство его было неисчислимо: склады его ломились от шелка, доставляемого караванами из Китая, и пряностей, привозимых на кораблях из полуденных земель.

Среди множества слуг и невольников Кара-Али выделялся один юноша, чужеземец, пригнанный на рабской галере из далеких и благословенных земель Таджикистана, чьи горы целуют самые звезды. Купец, узрев в его очах блеск ума, а в теле — силу горного кедра, нарек его Самшит Корантах Фируяз Махмуддиль. Ибо дух этого юноши был крепок, как древесина самшита, а речи текли сладко, словно мед, сулящий удачу. Десять лет Самшит безропотно трудился в имении хозяина на самой далекой, благодатной окраине империи, смиренно неся свой удел.

Но в один из дней, когда солнце палило подобно яростному горну, черная туча войны опустилась на их цветущий город. Словно саранча, налетели иноземные враги, чьи сердца были черны, а помыслы скверны. Они предали огню дома, разграбили лавки и повергли жителей в великую скорбь.

Тогда Самшит, чей разум в час беды стал острым, как дамасский клинок, первым поднялся с колен. Он подбежал к трепещущему от страха купцу Кара-Али и воскликнул:

— О хозяин мой! Оставь слезы о сгоревшем шелке. По коням! Мы устремимся в самое сердце империи, к великому визирю султана. Я знаю, как спасти наш народ и вернуть твое богатство!

Многие недели скакали они сквозь зной и бури. Купец, томимый жаждой и страхом, непрестанно вопрошал: «Зачем мы едем к владыкам, Самшит? Наш город стерт с лица земли, иноземцы пируют на наших руинах! О горе нам!» Но мудрый невольник лишь таинственно улыбался и отвечал: «Верь мне, хаджа. Я спасу наш край».

Наконец, предстали они пред грозные очи великого визиря, которого звали Сулейман-паша Мудрый. Зал приемов был великолепен: пол его был выстлан мрамором, прозрачным, как лед, а за тяжелыми парчовыми занавесями скрывалось тайное окно, где, по обычаю, любил незримо восседать сам Повелитель Правоверных, султан Махмуд Грозный.

Великий визирь нахмурил брови, подобные двум саблям, и спросил: «Что привело раба и купца с разоренной окраины?»

Самшит склонил голову до самого полу, но голос его прозвучал твердо, как удары литавр:

— О солнце справедливости, великий визирь! Не о сожженных домах пришли мы плакать. Наш город разграблен, но не это ранит наши сердца. Худшая беда стряслась: соседние деревни на окраинах наполнились ядовитыми речами! Люди, чьи языки подобны жалящим скорпионам, шепчут: «Слабо плечо нашего султана! Долго идет его воля до дальних земель. Не сберег он нас, ибо нет у него прежней силы растолкать вражеские войска по отхожим местам и утопить их в бесчестии!»

При этих словах Сулейман-паша побледнел и схватился за рукоять кинжала, готовый отсечь голову дерзкому рабу за такие речи. Но Самшит, не дрогнув, продолжил:

— Но я, ничтожный раб, и хозяин мой Кара-Али, мы молились и плакали, закрывая уши! Мы кричали им: «Лжёте вы, безумцы! Наш султан всемогущ, милость его бескрайняя, как океан, а гнев — как кара Господня!» Но увы, они не верят нам, пока враг пирует в наших домах...

Не успел великий визирь отдать приказ страже, как парчовая завеса с шумом распахнулась. На середину зала выбежал сам султан Махмуд Грозный. Лицо его было багровым от ярости, очи метали молнии, а борода тряслась от великого гнева.

— Кто сказал, что моя воля слаба?! — закричал повелитель, так что содрогнулись стены дворца. — Кто смеет сомневаться в силе моего оружия?! Да я им покажу! Лично возглавлю походы и предам врагов мечу!

Спустя три дня земля содрогнулась от поступи десятитысячного султанского войска. Впереди на белом скакуне ехал сам султан, а по бокам от него — притихший от ужаса купец Кара-Али и Самшит, который искусно утирал слезы умиления, являя монарху великий трепет.

Прибыв на окраину, султан первым делом пошел по окрестным деревням. Он собирал испуганных мужиков и, потрясая саблей, грозно вопрошал: «Кто из вас сомневался во мне?! Голову отрублю каждому, в ком мало веры!» Бедные крестьяне, которые отродясь ничего подобного не говорили и лишь дрожали от страха, падали ниц и клялись в вечной верности. Самшит же стоял подле повелителя, горестно вздыхал и кивал, подтверждая «вину» селян.

Собрал султан еще десять тысяч ополченцев, и сокрушительная двадцатитысячная армия, подобно бурному потоку, обрушилась на врагов, праздно пировавших в захваченном городе. Враг был разбит, рассеян и предан позору. Но ярость султана, распаленная речами Самшита, не утихла: османское войско перешагнуло границы и в победоносном порыве завоевало еще семнадцать богатых городов, расширив пределы империи до невиданных широт.

С тех пор на дальних окраинах воцарились вечный мир, покой и изобилие, и никто — даже в самых сокровенных мыслях — не смел молвить, что султан слаб.

Султан же, помня, кто спас его царскую гордость и открыл очи на «смуту», щедро осыпал купца Кара-Али золотом, выкупив у него Самшита за цену, превышающую стоимость каравана. Таджикский невольник получил свободу, роскошные одежды из парчи и почетный титул. Он остался жить в султанских покоях, став мудрым советником правителя, и дни его текли в радости, пока не пришла к нему Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний.

Но это — лишь одна из жемчужин в ожерелье историй, о почтенный слушатель!