"Шпана". Часть восьмая
Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.
Часть пятая.
Часть шестая.
Часть седьмая.
Часть восьмая.
- Я в курсе, что ты мошенничеством с квартирами занимаешься. С Афанасием и другими ребятами.
- Кто сказал? – резко спросил я, повернувшись к ней. Та виновато улыбнулась и бросила косой взгляд на Зуба, идущего рядом с Машкой. – Дебил. Язык так и не научился держать за зубами.
- Не, мне Машка рассказала, - рассмеялась Ленка. – Подслушала, как вы с Афанасием обсуждали за шахматами. Да и так у нас во дворе все знают.
- Ну, каждый себе работу по возможностям находит, - буркнул я, чиркая зажигалкой.
- Это неправильно, Макс. Сам же понимаешь.
- Ты-то откуда знаешь, что правильно, а что неправильно? – вопрос получился резковатым. Ленка вжала голову в плечи, словно оплеуху получила. – Вот только мораль мне тут читать не надо.
- Я и не собиралась. Просто говорю, что это неправильно.
- А что правильно? Жопу на заводе рвать? Пузыри после дискача, как Гузно, собирать? Или в притоне хмурого ебашить, как Бера? Есть приличные люди, Лен, а есть говно, которое даже упоминания не стоит.
- У Ветерана квартиру тоже ты отжал? – тихо спросила она и тут же мотнула головой. – Чего спрашиваю. Ты, конечно.
- Ну, я. И чо? Не я, так другие бы отжали. Мы еще по совести поступили. Гараж ему оставили.
- Благодетели, - улыбнулась Ленка. Сарказма в ее голосе хватало. – Другие пацаны тоже с вас пример берут. Сашка вон, сосед мой из восьмой квартиры, свою компашку сколотил.
- Молодец, хули. Держит нос по ветру, - кивнул я. – Или ты скажешь, что это я на них плохо влияю.
- Ты и сам знаешь, что это так. Жмых, Зуб… они же раньше другими были.
- Наивными и глупыми?
- Другими.
- Хули ты знаешь, Лен, - вздохнул я, закуривая новую сигарету. – Жмыха отчим каждый вечер до синевы пиздит. Просто так. Как откинулся, так на пацане всю злобу свою вымещает, а тот пикнуть не смеет. За мать боится. Он деньги копит, чтобы просто свалить хоть куда-нибудь. Лох какой-нибудь типа Мурзика давно бы вскрылся и сгнил бы в ближайшей подворотне. На сборе бутылок, как Гузно, тоже много не заработаешь. Да и зашкварно это для нормального пацана. Вот Жмых и крутится. Не от хорошей жизни. Санька вон возьми. Эт он щас идет с Машкой лясы точит, а на кармане котлета есть. И на погулять хватит, и на поесть. А года два назад в шестерках у Беры бегал, крошки с его стола подбирал. На районе, Лен, все просто. Либо ты чмо ебаное, по мусоркам побирающееся, либо приличный человек, живущий по понятиям. Зуба два года назад ебари его мамки из дома выгоняли, когда им ебаться приспичит. Мороз, дождь, похуй. Он по подъездам кучковался. Ждал, пока не наебутся. А сейчас в приличном обществе вертится. Комнату себе купил. Отдельно живет и в ус не дует. Еще примеров тебе? Легко, родная. Малой вон. В тени брата вчера ходил, об уважении только мечтал. А сейчас на машине ездит, с приличными людьми ручкается, деньги хорошие поднимает. Молчишь? Потому что правду говорю, вот и молчишь. Есть чмо позорное, а есть мы. Иного не дано, Ленка. Либо ты по ту сторону, либо по эту. Либо ты ебешь, либо ебут тебя.
- Выбор всегда есть.
- Ну. Я свой сделал. Меня моя жизнь устраивает. Родаки твои только губы дуют. Не догоняют, что мир меняется. Да так, что им и их принципам средневековым скоро места не будет. Для них я хуевый, да? Да. Они тебя лучше Мурзику условному сплавят, который говно из унитазов выгребать учится, чем разрешат со мной гулять.
- Их тоже понять можно, - вздохнула Ленка. – Они всегда по правде жили.
- Правда у каждого своя, родная, - перебил ее я. – Ладно. Замнем тему. Пусть каждый при своем мнении останется.
- Ты изменился, - вновь повторила Ленка. Я промолчал. И молчал всю дорогу до дома, предпочитая наблюдать, как хохочут идущие впереди Машка и Зуб.
В начале лета Афанасий отправил меня и Блоху в область. В одном селе, в сорока километрах от города, хороших людей заинтересовал один живописный участок. Проблема, как и всегда, была в хозяевах, полезших в залупу и отказавшихся этот участок продавать. На старый, покосившийся дом всем, ясен хуй, было плевать. Ценность представляла земля и природа, эту землю окружавшая. С одной стороны начинался лес, а с другой находилось озеро. Идеальное место для отдыха. Тихое, красивое.
- От такого бы и я не отказался, - хмыкнул Блоха, когда мы выбрались из раскаленного нутра моей «восьмерки». В воздухе пахло цветами, молоком и далеким дождем, который скоро накроет изнывающую от зноя землю. Об этом говорили свинцовые тучи на горизонте, приближавшиеся к нам с небывалой быстротой.
- Халупу снести и новый дом поставить. Вообще заебись будет, - согласился я. На миг мелькнула мысль, что неплохо было бы осесть в таком месте когда-нибудь. Сытым, довольным… с Галкой и тремя детишками. Мысль ударила в голову холодным хлыстом, заставив меня вздрогнуть. Хмыкнув, я потянулся за сигаретами и чуть погодя отдал пачку Блохе. – Чо, пойдем?
- Ща пацанов дождемся. Емеля двух своих прислать обещался. Если хозяева снова в залупу полезут.
- Понял. Миндальничать не будем?
- Не, Макс. Некогда. Там уже техника на низком старте, материалы все закуплены. Ждать никто не собирается, - выпустив струйку дыма, ответил Блоха. – Быстрее разъебемся, быстрее домой свалим.
- Не поспоришь, - согласился я и, прищурившись, посмотрел в сторону дороги. К дому неслась черная «бэха», явно диковинная в таких краях. – Этих ждем?
- Походу, - кивнул Блоха, стреляя окурком в кусты.
Из «бэхи» выбрались два крепких пацана с одинаковыми квадратными лицами, и одинаковыми короткими стрижками. Репа и Гусь, представил их мне Блоха. Я молча кивнул, пожимая пацанам руки. Блоха же, не теряя времени, быстро ввел их в курс дела.
- Короче, пацаны, - вздохнул он, утирая пот со лба. – Заходим вчетвером. Сначала мы с Потапом беседу ведем. Если хозяева говниться начнут, ваш выход. Все понятно?
- Более чем, - коротко кивнул Гусь.
Хозяева, в лице двух крайне неприятных ханыг с красными, испитыми лицами, ожидаемо полезли в залупу, когда Блоха выдвинул им щедрое предложение о покупке участка уважаемым человеком. Дюжий мужик плюнул на пол, услышав цену, но Блоха на его финт никак не отреагировал. Только кротко улыбнулся и кивнул нашим сопровождающим.
Мы ждали их во дворе. Я молчал, рассеянно смотря на зеркальную гладь озера. Блоха загадочно улыбался, прислушиваясь к глухим крикам, доносящимся из дома. Репа и Гусь свое присутствие отрабатывали по полной и очень скоро им удалось убедить хозяев, что это не тот случай, когда стоит говниться.
Ханыг отвезли в центр села, где нотариус быстренько, за определенную мзду, зарегистрировала сделку. Деньги вообще позволяли обойтись без лишних проволочек. Все решало их количество и твое мастерство убеждения. Нотариус быстро поняла, что спорить с улыбающимся Блохой явно не стоит, о чем красноречиво говорили и избитые ханыги, и мрачные Репа с Гусем, стоящие в дверях. Правда задержаться в селе нам все-таки пришлось. С неба хлынул небывалый ливень, разом превративший все дороги в глиняное месиво. Блоха, конечно, поворчал, но в итоге сменил гнев на милость, когда нам удалось найти не только гостиницу, но и магазинчик рядом с ней, где продавали вполне приличное бухло. Один хуй ждать до завтра, когда приедет новый хозяин участка. Так чего бы не провести время весело. Репа и Гусь быстро осоловели от съеденного и выпитого, после чего удалились в свой номер, а мы с Блохой, привычные к бухлу, продолжили гудеть.
- Слушай, Антох, вопрос у меня есть к тебе, - вспомнил я, мусоля во рту подвявшую дольку лимона.
- Ну, валяй, - благодушно разрешил Блоха.
- А ты как с Афанасием познакомился? Я-то понятно, мы соседи как-никак. А ты вообще с Речки.
- Долгая история.
- Ну, мы тут один хуй до завтра. Скрась вечер рассказом. Один хуй делать нечего, кроме как бухать.
- Ну, можно блядей пойти поискать, - хитро улыбнулся Блоха, но я так просто слезать с него не собирался.
- Не спрыгивай. Чо мы, чужие друг другу, что ли?
- Ладно. Ты ж не отстанешь, - кивнул он, наливая в стакан коньяк на два пальца. Коньяк был дрянным, но на безрыбье и рак – щука. К тому же после пары порций пошел, как надо, принося хмель и расслабленность. – Короче, в девяносто втором я на малолетку залетел. По глупости. Мужичка одного стопорнул в подъезде, шапку норковую снял и налик подрезал. Шапку я знакомому скинул за полцены, ну и как полагается, решил это дело отметить. Когда в себя приходил на хате у подруги, меня там повязали. Мужичок-то непростой оказался. Замдиректора мясокомбината областного. Шапку его барыга менту знакомому толкнул, а там и хозяин объявился. Ну, суть да дело, вышли на меня быстро. Так, попрессовали малость, да путевку оформили в места не столь отдаленные. Мамка помочь попыталась, деньги следакам давала, да хуй там плавал. Ну, она к Герцогу обратиться решилась. Он тогда в силе был. С ним все считались. И барыги, и менты. Короче, удалось малой кровью отделаться. Три года дали. Вообще пустяк, сам понимаешь.
- Ага, - задумчиво обронил я, закуривая сигарету. Блоха тоже потянулся к пачке и, закурив, продолжил.
- Я одним вопросом долго задавался. С чего бы Герцогу за меня впрягаться? И откуда мамка его знает. Оказалось все, как в кино индийском. Батя мой настоящий Герцогу братом приходится.
- Пиздишь, - рассмеялся я, но Блоха смех не поддержал и упрямо мотнул головой. – Серьезно? Афанасий – твой дядька?
- Ага. Двоюродный. Мамка с батей моим гуляла как-то, ну и залетела по молодости. А батя так-то уважаемым человеком был. Такому детей иметь не полагалось. Потому он в отказ пошел. Но за мной присматривал. Деньгами мамке помогал, пока от тубика на нарах не загнулся. Ладно, их мутки – это их мутки. Мне похуй. Те три года на малолетке тем еще Адом оказались. Беспредельщиков там, Макс, много. Выжить – это полдела. Куда важнее человеком остаться. Ты знаешь, запах мокрых носков, кислятиной воняющих, я до сих пор чую, когда батарея перегревается. Такой сырой, мерзкий — как в карцере. Хуже, наверное, ночь на малолетке. Это не темнота, это звук. Скрип железа, всхлипы, визг металла о плитку, шорох пакетов. Кто-то дрочит, кто-то во сне дурным кричит. Я год спиной к стене спал. Чтобы никто на очко мое не покусился. Охрана меня раз двое суток в толчке держали. Когда я быканул на одного из них. До сих пор от запаха хлорки блевать тянет. Потом привык. Драки, доебы, изнасилования — это не страшно. Страшно — когда смотрят на тебя, как на пустое место. Ну, да ладно… Когда откинулся, Герцог меня под крыло свое взял. Работу дал, по закону жить научил. Родная кровь, как-никак. С той поры под ним и хожу.
- В натуре, кино индийское, - улыбнулся я. Блоха хохотнул и снова плеснул в стакан коньяку.
- Одно скажу точно. Если Герцог на тебя внимание обратил, то ты, блядь, особенный. А потому держись за это и доверие его не подрывай. Уважением таких людей не принято разбрасываться. Утолил твое любопытство?
- Более чем, - кивнул я.
- Ну, будем тогда, - поднял стакан Блоха. – А теперь пошли блядей искать. Любви мне хочется. От мыслей о малолетке нутро холодом сводит.
- Ну, погнали.
Найти блядей в селе не сложнее, чем найти бутылку самогона. На школьном дворе мы обнаружили пьющих пиво девчонок, которые с радостью приняли приглашение Блохи переместиться в номер и бухнуть коньячка. На двух мрачных пацанов позади нас никто не обратил внимания. Кроме, конечно же, местных пиздюков, сразу же утративших желание доебаться до городских. Невыспавшиеся Репа и Гусь, которых Блоха вытащил из постелей, поначалу хотели дать тому пизды, но услышав про блядей, сразу передумали. Ну а еще через час старая гостиница ходила ходуном от стонов. Бухло стирает стеснения и лишает людей приличия, оголяя в них самые гнусные качества. И Блоха воспользовался этим по полной. Я же довольствовался слюнявым минетом, который мне оформился рыхлая девчонка с отвисшими сиськами. Кончив, я развалился на диване и с улыбкой смотрел, как тощая жопа Блохи подпрыгивает на очередной счастливице, которой перепала толика любви. Утомился Блоха только к утру и, выгнав зевающих девчонок, увалился спать с чистой совестью.
В город мы вернулись только ближе к вечеру следующего дня, когда дороги подсохли достаточно, чтобы машины смогли выехать на трассу. Домой возвращались с улыбками. Улыбался Блоха, без стеснений дрыхнувший на заднем сиденье моей «восьмерки». Улыбался и я, радуясь тому, что очередное дело прошло успешно и без лишнего геморроя. Однако улыбка пропала с моего лица, когда я въехал во двор и увидел карету «скорой помощи», стоящую возле первого подъезда. Там, помимо соседей, терлись и наши пацаны. Я увидел Зуба, который растерянно мерил шагами площадку перед подъездом, Жмыха, сидящего на бордюре на корточках, как нахохлившийся воробей, и заплаканную Машку.
- О, Потап, здорово! – подлетел ко мне Зуб, когда я вышел из машины и подошел к стоящим людям.
- Чо тут? – коротко спросил я, вытаскивая пачку сигарет. – Бабка какая преставилась?
- А, ты ж не в курсах, - покраснел тот, переглянувшись со Жмыхом.
- Нет, не в курсах. По работе с Блохой в область мотался, - нетерпеливо перебил его я. – Ну, не тяни кота за мудя. Чо тут случилось?
- Так, Ленка…
- Ленка? – побледнев, нахмурился я. Зуб снова покраснел и замолчал. – Чо с ней?
- Рядом с промкой утром нашли, - ответил за него Жмых. – В кровище вся, платье порвано, между ног… тоже порвано. Говорят, что изнасиловали ее, Макс. Жестко вроде. Скорая уже час тут стоит.
- Кто? – буркнул я. – Известно?
- Пока нет, - вздохнул Зуб. – Следаки тоже там.
- Маш! – позвал я соседку. – Поди сюда… Да, не реви. Успокойся. Чо случилось, расскажи?
- Мы с Леной вчера к Верке ходили, - всхлипнула та. Глаза красные, опухшие. Губы дрожат, как и руки. – На день рождения. Вечером прогуляться пошли, да Ленка домой заторопилась. Пацаны ее проводить предложили, а она… отказа-а-алась.
- Так, тихо. Чо дальше, - перебил я очередной всхлип Машки.
- А утром ее дворник у промки нашел. В крови всю. Изодра-а-анную.
- Наши не могли, - мрачно ответил Зуб. – Ленку все тут знали.
- Не факт. На промке и залетных дохуя, - мотнул головой Жмых.
- Короче, пацаны, - тихо осадил их я. – Походите сегодня-завтра по району. Не спрашивайте. Слушайте. О таком молчать не будут. Найдется блядь, которая лишнего спизданет. Малого тоже зацепите и в курс дела введите. Сами не лезьте. Слушайте, а потом мне расскажете, чо узнали.
- Сделаем, Макс, - кивнул Зуб. – Ленка… она ж своя. Как тут иначе.
Когда из подъезда санитары вынесли носилки с лежащей на них Ленкой, сердце против воли замерло. Я видел ее лицо, которое покрывала мертвенная бледность. Видел бессмысленный взгляд, смотрящий в затянутое облаками небо. Видел руки, все в синяках и кровоподтеках. За санитарами из подъезда вышли Ленкины родители, постаревшие, кажется, лет на десять. С черными лицами, бесцветными, выплаканными глазами. Заткнулись даже бабки у подъезда, со страхом смотря на растерзанную девчонку, лежащую на носилках. Девчонку, которая еще вчера улыбалась, а сейчас от нее осталась лишь оболочка, в которой каким-то чудом удерживалась жизнь.
- Не положено! – рявкнул стоящий возле машины «скорой» пузатый мент, когда я протиснулся вперед.
- Нахуй иди, - процедил я.
- А, ну это… не чуди, малой, - стушевался мент, отступая в сторону. Сжав зубы, я коснулся холодной руки Ленки и вздохнул, когда она вздрогнула. В зеленых глазах полыхнула боль и ужас.
- Кто ж с тобой это сделал, родная? – тихо спросил я, так и не получив ответа. Неподалеку снова заплакала Машка, уткнувшись в грудь мрачному Зубу. Жмых смолил одну сигарету за другой и растерянно смотрел вперед, витая в одному ему понятных мыслях. Наконец он выбросил окурок, хлопнул Зуба по плечу, и пацаны отправились выполнять мою просьбу. Через пару дней я узнал, кто изнасиловал Ленку. И радостным это открытие определенно не было.
Малой, Зуб и Жмых заявились ко мне домой следующим же вечером. Уставшие и злые. Я захватил сигареты и вышел к ним в подъезд, после чего мы поднялись на пару этажей выше, подальше от лишних глаз и ушей.
- Ну, надыбали чо? – нетерпеливо спросил я, чиркая зажигалкой.
- Пельмень, - хрипло ответил за всех Малой.
- Чо? – вытаращил я глаза. Новость и впрямь была неожиданной. – Уверены?
- На все, блядь, сто, - кивнул Зуб. – Пацанов своих знакомых подпрягли. Один из них, Шуба… ты его не знаешь, спизданул, что Пельмень похвалялся, как позавчера на промке бабу одну по кругу пустили.
- Пидор, - коротко добавил Жмых, почесав нос. – Хмурым вмазался и в притоне блевотнинском все всем выложил. Трое их было, Макс. Пельмень, Гвоздь и Баран. В край ебнулись, раз на своих полезли…
- Чо еще узнали?
- Пельмень похвалялся, что Ленку качественно развел. Предложил до дома проводить с пацанами. Она ж его знала, в одном дворе живем, как-никак, - продолжил Жмых. – Ну, а когда мимо промки проходили, они ей по голове дали и к себе утащили. А там… ну, сам уже знаешь.
- Короче, они ее мало того, что по кругу пустили, - вздохнул Малой, - так еще и… ну, в жопу, короче, когда она сознание потеряла. Порвали там все… ужас.
- Где эта сука сейчас? – спросил я.
- У Клопихи на хате.
- Понял. Вы со мной?
- Обижаешь, - вздохнул Зуб. – Ленка… она ж своя.
О притоне Клопихи не знал только ленивый. Адреса у таких мест нет. Только имя. Подъезды открытые, в них входишь, как в открытый гроб. Держала притон вечно угашенная тетка, потрепанная жизнью. При ней постоянно крутился пацаненок, которого она продавала любому желающему за дозу. В этом притоне можно было без проблем вмазаться, чем угодно. Лишь бы деньги были. Ну а сколько оттуда вывезли вперед ногами, со счета собьешься. Так что не было ничего удивительного, что Пельмень с дружками обитает в подобном месте. Если уж садишься на хмурого, то перестаешь быть человеком. В твоей жизни остается одна страсть. До самой твоей смерти.
К притону мы подъехали на моей машине, причем пацаны без моих напоминаний надыбали себе пару арматур и, судя по мрачным лицам, были готовы пустить их в ход в любой момент. Конечно, пусть злость и гасила здравомыслие в моей голове, я все же отдавал себе отчет в том, что делаю. Убивать Пельменя никто не собирался. Его надо было наказать. И наказать так, как на районе умеют делать лучше всего.
Обшарпанную дверь на втором этаже Малой выбил с ноги и, не церемонясь, стеганул арматуриной по спине плешивого типа, сидевшего рядом с дверью. Тот заскулил, как побитая собака, но на него никто не обратил внимания. Я прошел коридор и заглянул на грязную кухню. Убогая комнатушка, обои серые, в разводах, как лёгкие на рентгене. Потолок в копоти и потеках разной дряни. Окна заклеены картоном, сквозь щели сочится свет — не дневной, а какой-то мучительно-больничный, как будто лампа догорает где-то в чужой палате. Пол липкий. Не от сахара — от бухла, мочи и пролитого ацетона. Повсюду говно, какие-то стремные пакеты, воняет травой и мочой. Под столом с улыбкой спал чумазый мальчонка, обнимая дородную бабищу, которая пускала тягучую слюну себе на руку. Бера рассказывал, раньше тут кошка жила. Измученная, вечно голодная. Говорят, её сожгли просто так, потому что «плакала и жрать просила». Сейчас животные не заходят. Остались только твари. Разбитые голоса, как радиопомехи: «ещё пятку… ща погодь… у тебя вена ушла… не дышит он…». Это не просто притон. Это место, где человек распадается на молекулы, и каждый грамм этого воздуха — как тень чьей-то души, сожженной в грязной ложке. Здесь не говорят, не плачут, не просят. Здесь ждут дозы, а потом становятся частью этого уродливого места. Без имени. Без последнего вдоха. Просто — щёлк. И всё.
- Животные ебаные, - процедил Жмых, ныряя в гостиную. – Макс, он тут. С Бараном.
- О, Потап, здаро… - Пельмень не договорил, потому что я, подскочив к нему, саданул кулаком по скуле. Малой ударил ногой в грудь Барана, когда тот попытался вскочить.
- Лежи, сука, - приказал Малой, наставив на Барана конец арматуры. – А то я тебе башку проломлю.
- Потап, ты попутал нах… - и снова Пельмень не договорил, получив по рыхлой роже кулаком. Коричневые мешки под глазами и болезненно желтушная кожа явно говорили, что на хмуром он сидит уже давно.
- Чо, бабу огуляли, значит? – неприятно улыбнулся я. В глазах Пельменя блеснул страх. – Ага, догоняешь, о чем речь. По кругу пустили, сука?
- Бля, Пота… - еще один удар. Хлесткий, презрительный. Сердце радостно забилось, когда нос Пельменя чавкнул и на грязный пол упали капли крови. – Су-у-ука…
- Заткнись, - велел я, влепив Пельменю пощечину. – Чо, припоминаешь, а?
- Бля, ну попутали, Потап…
- Не, вы не попутали. Вы охуели в край, пидоры, - перебил его Зуб. – Это ж Ленка, блядво ты ебаное. Я с ней с первого класса вместе. Портфель ей носил, а ты…
Я не стал останавливать Зуба, который вымещал на Пельмене всю свою злобу. Остальные обитатели притона испуганно помалкивали. Для них такое точно было не в новинку. Они не удивлялись ни скинам, ратующим за здоровый образ жизни, ни тем, кому нарколыги торчали денег. И дня не было, чтобы кому-нибудь в притоне не дали пизды. Грязные стены помнили разное говно и равнодушно молчали, когда на изгаженный дерьмом и мочой пол проливалась кровь.
- Все, хорош, пока, - встрял я, отпихивая Зуба в сторону. – Тащите этих пидорасов вниз. Покатаемся немного.
Пельмень и Баран порядком струхнули, когда поняли, что везут их в промку, где они еще недавно измывались над бедной Ленкой. Отпизженного Барана связали и сунули в багажник, а Пельмень оказался зажат между Малым и Зубом и всю дорогу тихонько поскуливал, щупая разбитое лицо. В подвал, где все и случилось, Пельмень шел с лицом приговоренного и испуганно вздрагивал, когда в спину прилетал чей-нибудь кулак.
- Чо, тут, значит, развлекались? – мрачно спросил я и, закусив губу, посмотрел на пятна крови рядом с продавленным диваном. – Ну, ничо. Мы тоже ща развлечемся. Да, пацаны?
- Еще как, блядь, - хмыкнул Малой, со зловещей улыбкой смотрящий на диван, на котором мирно спал Гвоздь. Он чуть подумал и, замахнувшись, обрушил арматуру на спину спящего, перепугав того до одури.
- Ай! – скрипуче взвыл Гвоздь, закрывая голову руками.
- Ничо, родной, ничо, - гадко улыбнулся Малой, поддавая тому ногой под жопу. – Я только начал.
Пиздили Пельменя, Гвоздя и Барана жестоко. Когда кто-то из моих пацанов уставал, его место занимал другой. Били кулаками, били арматурами, били ногами, не обращая внимания на крики. Но в промке на крики похуй. Ленка, наверняка, тоже кричала. Молила ублюдков остановиться. И видела лишь их голодные улыбки, чувствовала их грязные пальцы, рвущие платье на части. Мои пацаны это понимали, что лишь увеличивало их злобу и уставшие мышцы снова наливались силой.
- Как ты мог, а? – прошептал Зуб, скривив лицо. Он ударил скулящего Пельменя под дых и неожиданно заплакал. – Она ж своя была… С первого класса вместе. Я ж любил ее… Су-у-у-ка!
- Покури, Сань, - встрял я, отодвигая его в сторону. Никому в голову не пришло предъявить Зубу за слезы. Все, что случится в эту ночь, останется только между нами. Слишком уж много злобы бурлило в нас. И ее надо было выпустить.
Утром мы покинули промку, оставив в подвале троих отпизженных до неузнаваемости уебков. Молча доехали до двора и так же молча расселись на лавочке под укрытием кустов сирени. Пиво, которое откуда-то притаранил Жмых, не приносило облегчения, и я принес из машины бутылку водки, забытую там Блохой.
- Мало мы их отпиздили, - скрежетнул зубами Малой. Зуб согласно кивнул и задумчиво посмотрел на свои сбитые костяшки.
- Блудняк нам тоже не нужен, - мотнул я головой. – Или ты убить их собрался?
- А если и так? – с вызовом спросил Малой и неожиданно поник. – Не, ты прав, Макс. Сдохнуть для них – это слишком легко.
- Жить они должны, - кивнул Жмых. – Если смогут. Слухи быстро до людей дойдут.
- Только Ленке от этого радости мало, - тихо добавил Зуб. – Ее ж по кругу пустили…
- Так, хорош, Саня, - жестко перебил его я. – Лучше выпей, пока лишнего не сказал.
- Ты сам все прекрасно понимаешь, Макс, - криво улыбнулся Зуб. Я вздохнул и молча кивнул, соглашаясь с тем, что он так и не озвучил. Прежней жизни больше не будет. Как не будет и прежней Ленки. Гордой, недоступной, своей…
Ленка вернулась из больнички через две недели. На улице вовсю жарило июльское солнце, гудели одуревшие от зноя насекомые и обмахивались самодельными веерами на лавочках бабки-соседки. Ну а когда Ленка впервые вышла из подъезда в сопровождении своей мамки, жизнь двора сразу же остановилась. Прекратились разговоры и крики пиздюков, гонявших мяч в коробке. Оторвались от домино и шашек деды на столиках в тени лениво шелестящих берез. Все смотрели на худую, бледную девчонку, которая бесплотной тенью прогуливалась по дорожке, смотря себе под ноги. Я тогда возился во дворе с машиной и, увидев Ленку, закусил губу. Не такой я ее помнил. Сейчас передо мной был настоящий скелетик, обтянутый желтой кожей.
- Здрасьте, теть Марин, - вздохнув, поздоровался я, когда Ленка и ее мама поравнялись со мной.
- Здравствуй, Максим, - тихо ответила теть Марина. Черными кругами под глазами она могла посоревноваться с любым нариком, вот только жизнь из нее выпил далеко не «хмурый», а те, кто его потреблял.
- Привет, Лен. Как ты?
- Привет, - чуть заторможенно ответила она. – Голова болит немного.
- Неудивительно, - буркнул я. – Вы ж в самую жару вышли погулять. Воды хотите? Только-только из крана набрал. Еще не успела нагреться.
- Ох, это можно, - криво улыбнулась Ленкина мама. Я скосил глаза и, увидев, что она держит дочь за руку побелевшими пальцами, вздохнул.
- Садитесь, теть Марин. Успеете еще нагуляться. Хотите, музыку включу?
Ленка неожиданно вздрогнула и в глазах ее блеснула боль.
- Понял. Обойдемся, - поспешил извиниться я. – Погода сегодня шик, а? Самое то сейчас на речку.
- А ты чего тут? – тихо спросила Ленка. Она избегала смотреть мне в глаза, отчего становилось еще больнее.
- Да движок стучит. Перебираю вот, - указал я грязным пальцем на внутренности своей «восьмерки».
- Лен, может лимонада купим? – спросила тетя Марина, заметив, как Ленка нахмурила брови.
- Да, можно, - чуть подумав, кивнула она. – Ты купи, а я тут посижу.
- Не бойтесь, теть Марин. Все хорошо, - кивнул я, заметив, как та напряглась. – Вы ж меня знаете.
- Все хорошо, мам, - подтвердила Ленка. – Это Максим. Просто Максим. Купи «Колокольчик», хорошо? Холодный только.
- Конечно, родная, - вздохнула теть Марина и бросила в мою сторону настороженный взгляд. Я не винил ее. Пельменя она тоже «знала», а рана, нанесенная обдолбанным ублюдком, была еще сильна. – Я быстро.
- Теть Марин, можете мне сигарет взять? – улыбнулся я, протягивая ей наличку. Она кивнула и, взяв деньги, сунула их в карман сарафана. – Синий «Винстон».
- Я думала, что ты тоже сделаешь вид, что меня нет, - тихо произнесла Ленка, когда ее мамка скрылась за углом дома.
- И зачем мне так делать? – нахмурился я. – Ты чо, прокаженная, что ли?
- Типа того, - робкая улыбка вновь тронула тонкие бескровные губы Ленки. – Чумная теперь.
- Хуйню не неси, Трофименко, - фыркнул я. Теперь в улыбке Ленки прибавилось тепла.
- Ко мне никто не приходил, - чуть подумав, добавила она. – Когда я в больнице была. И потом.
- Да понимали все, что тебе нелегко сейчас, вот и не тревожили, - ответил я, но Ленка мой ответ проигнорировала, мотнув головой.
- Раньше Маша каждый день забегала. Верка звонила постоянно, - ее голос надломился и в нем снова зазвучала боль. – А теперь нет. Сашка раньше улыбался, а тут увидел, глаза опустил и в другую сторону пошел. Ты тоже скоро таким станешь. А то, что люди подумают? С чумной водишься.
- Похуй мне, кто там и что подумает.
- Неправда, - вновь улыбнулась Ленка, поправив выбившуюся прядь за ухо. Она на миг замялась и поджала губы. – А это… это ты их так?
- Я.
- Могла бы и не спрашивать. Ко мне следователь в больницу приходил. Фотографии показывал. Говорил, что избили их. Сильно. А одному… одному арматуру в… - она замолчала и ее резко передернуло от отвращения. – Папа сказал, что заявление подавать не будем.
- Чего, блядь? – возмущенно спросил я, заставив Ленку вздрогнуть.
- Смысла нет, - пожала она плечами. – Все равно отмажут. А деньги… Что с них возьмешь? Да и не нужны они мне, их деньги.
- Неправильно это, - хмыкнул я, вытирая руки об тряпку. Затем, закурив, присел рядом с ней на лавочку.
- Осторожно, а то запачкаешься, - криво улыбнулась она.
- Треснуть бы тебя, да сломаешься же, - вздохнул я.
- Уже сломанное не сломаешь повторно, - снова улыбнулась Ленка. – Оно же и так сломанное, глупенький. Ладно, вон мама идет. Ей и так досталось. Давай сменим тему.
Купить мои книги можно на Литрес.
И в сообществе ВК.