Широкой души человечище⁠⁠

Я помню в школе мы проходили Обломова, не помню читала ли вообще, но помню, что нам транслировали- Обломов ленивое гавно.

Понадобилось повзрослеть, чтобы разобраться. Когда я впервые прочла Обломова, я просто охерела от этого человечище.

Ну да он ничего не хочет делать и тупо валяется на диване, но это и не удивительно, ведь все на свете суета сует. А вот этот диалог полностью отражает его сущность

— Нет, не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов. — Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! — почти шипел Обломов. — Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... — сказал он, улегшись опять покойно на диване. — Изображают они вора, падшую женщину, — говорил он, — а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию.

— Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества; не до песен нам теперь...

— Человека, человека давайте мне! — говорил Обломов. — Любите его...

— Любить ростовщика, ханжу, ворующего или тупоумного чиновника — слышите? Что вы это? И видно, что вы не занимаетесь литературой! — горячился Пенкин. — Нет, их надо карать, извергнуть из гражданской среды, из общества...

— Извергнуть из гражданской среды! — вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. — Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия божия? — почти крикнул он с пылающими глазами.

— Вон куда хватили! — в свою очередь, с изумлением сказал Пенкин.

Обломов увидел, что и он далеко хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту, зевнул и медленно лег на диван.

Оба погрузились в молчание.

— Что ж вы читаете? — спросил Пенкин.

— Я... да все путешествия больше.

И больше дальше можно было бы и не продолжать читать, ведь понятно, что Обломов человечище, но дальше он не разочаровывал. Для начала он вышел из дома и влюбился в никчемную прелестницу с ее пустыми громкими речами, потом бросил ее, чем неимоверно порадовал, потом женился на крестьянке с такой же широкой душой( вы же помните как бескорыстно она последнюю нитку с себя продавала, чтобы вылечить и накормить барина), принял ее детей как своих и начал обучать грамоте. Ну да, практичного чутья в нем мало, можно даже сказать нихера, каждому проходимцу он давал себя обокрасть. Но ведь человек на то и человек, чтобы доверять себе подобному. Разве можно за это порицать человека?

К чему я это, ну да, я на всякий случай не доверяю всяким авторитетам, типа школ. Навешать лапши где угодно могут.