Ширма⁠⁠

Эта история начиналась вполне заурядно. В одной не самой благополучной семье поссорились муж и жена. Сейчас уже едва ли можно установить, у кого первого кончились аргументы, но дело дошло до рукоприкладства. Потом прикладывались ноги и кое-что из домашней утвари. В итоге в первом же раунде женщина была отправлена в нокаут. Попутно сломался свод черепа и кости голени, не помню уже, с какой стороны. Это серьёзные травмы, которые требуют госпитализации. Поэтому она и была госпитализирована. А в связи с тем, что в приёмном покое она не могла вспомнить, какое сейчас на дворе время года, то была госпитализирована в отделение реанимации, потому что утрата ориентировки во времени расценивается как нарушение сознания. Вопрос, знала ли она, какое сейчас время года, до получения травмы или нет, — вопрос важный, но ответ на него не имеет смысла. Травма есть? Есть. Дезориентировка есть? Есть. Клади. Потом не докажешь, что это от целлофанопатии. Так она оказалась в наших заботливых руках и начала получать помощь, пользуясь всеми благами, гарантированными наличием полиса обязательного медицинского страхования.

С каждым днём здоровье, подорванное вичом, гепатитом, наркоманией, алкоголизмом и полученной в неравной схватке травмой, крепло. И хоть время года она так и не могла запомнить дольше чем на полчаса, но зато с аппетитом был полный порядок. Завтрак, обед и ужин употреблялись вполне успешно, и очень хорошо помнилось, сколько блюд должен включать каждый из приёмов пищи.

Так прошла неделя. Каждый обход я сватал барышню нейрохирургам, но забирать они её не хотели, ссылаясь на то, что она не очень умная. Человек, который не помнит, какое время года на дворе, плохо социализируется и склонен жить инстинктами: если хочет, скажем, есть — то ест, и плевать он хотел на то, что еда находится не в его прикроватной тумбочке; или, если хочет, простите, какать — то какает прям так, где захотел, не слишком стараясь выяснить, где находится специально приспособленная для этих дел комната. Скандалы выходят из-за таких больных в общих отделениях. И я уже начал задумываться о том, чтобы принести развивающие книжки для дошколят, чтобы развивать её до того уровня, когда за неё уже не будет стыдно. И вот у секретаря зазвонил телефон. На другом конце провода оказался фтизиатр противотуберкулёзного диспансера, который звонил справиться о здоровье несчастной. Ему были заданы встречные вопросы, и так выяснилось, что в ряду проблем больной есть ещё открытая форма туберкулёза. Я же об этом узнал вот как: мне позвонила заместитель главного врача по профилю и высоким голосом прокричала в трубку:

— Максим Александрович, а вы знали, что у вас в отделении туберкулёз?!

— Я, — говорю, — подозревал. А у кого?

— Я с вами что, шутки шучу? Открытая форма туберкулёза — это что, по-вашему, смешно? Вы что с этим делать собираетесь? — где-то с третьего слова она перешла на визг.

— А что я с этим могу сделать? — спросил я, стараясь сохранять самообладание.

— Изолировать её! — не знаю, сколько герц было в крике, но почти уверен, что ещё чуть-чуть, и он стал бы ультразвуком.

— Хорошо, — говорю, — сейчас изолируем.

На меня когда орут, тем более вот так, задыхаясь от негодования, мне всегда кажется, что я безнадёжно оплошал. А раз так, то и хуже уже быть не может, поэтому и терять нечего, и появляется какое-то спокойствие. Не слишком уместное в такой ситуации. Человек, который орёт, это принимает как крайнюю степень моего наплевательского отношения к теме разговора. Так ещё со школьных лет. Я, может, поэтому школу так плохо и закончил.

Перекатываем больных в другие палаты, в палате с больной три пустых койки, в отделении мест больше нет. Отписываюсь в чат об отсутствии мест. Через 10 минут звонит мне заведующая второй реанимации. Говорит отрывисто, как из автомата стреляет короткими очередями.

— Максим Александрович, а у вас что, мест нет?

— Нет, — говорю, — совсем нет. Ни одного.

— А в инфоклинике у вас вот три свободных, — победно чеканит она, чувствуя, как поймала меня за подтасовкой.

— А у нас вот больная лежит с открытой формой туберкулёза, и вот мы целую палату вынуждены использовать как бокс-изолятор. Такие вот грустные дела.

— Понятно, — отвечает мне заведующая и бросает трубку.

Я телефон даже в карман убирать не стал, положил на стол. Завариваю кофе, а сам поглядываю на него. И точно! Пяти минут не прошло, звонит мне зам главного врача.

— Вы что там устроили?

— А что я устроил?

— Вы почему отделение на приём закрыли?

— Вы сказали больную изолировать. Я изолировал. Мест больше нет.

— Вы могли её как-то по-другому изолировать?

— Это как, например?

На том конце повисла долгая пауза. Такая долгая, что я уж подумал, что с сетью что-то.

— Ну ширму же можно поставить? — сказала она тоном человека, который объясняет олигофрену очевидные вещи.

— Ширму? — уточнил я.

— Ну да, ширму.

— Хорошо, — говорю, — поставим ширму.

Внутри я ликовал. Через полчаса должен быть обход, придёт много умных людей, а мы тут от микобактерии ширмой защищаемся. И главное, это придумал не я, а человек, который на меня так отчаянно орал. Это подло, конечно, да, так пользоваться человеческой глупостью. Но здесь я был готов отступить в своей борьбе с несуразностью.

Я вышел в коридор и объявил персоналу: «Первую палату открываем на приём! Около больной поставьте ширму!»

«Ширму?!» — почти хором спросили меня.

«Ширму! И подпишите её „Противотуберкулёзная ширма“, чтобы не было вопросов, зачем она тут стоит».

Посыпались неудобные вопросы касаемо отрицательного давления в боксе, респираторов FFP3 и прочих классических методов защиты, но я ответил, что это не я решил, это распоряжение заместителя главного врача, а ей уж совершенно точно лучше, чем нам всем, известно, как с туберкулёзом в общей реанимации бороться.

На обходе все посмотрели на подписанную ширму, и никто даже не смеялся, а я ждал. И вопросов никто не задавал. А я, опять же, ждал. Несколько человек хихикнули, кто-то сфотографировал надпись, и мы пошли дальше. Только зам главного врача по анестезиологии и реанимации была отчего-то цветом как фукарцин. Примерно с этого места мои взаимоотношения с ней подпортились. Не могу сказать, что я старался этого избежать: просто делал то, что мне говорили.