Рыбья мать⁠⁠

Озеро, огромное и плоское, как стальной лист, сливалось на горизонте с таким же плоским небом. По воде ходила мелкая, злая рябь. Чайки метались над волнами, истошно орали, деля между собой дохлую плотву.

И ради этого сюда пёрлись дачники.

Я сидел в единственном придорожном кафе «У причала», лениво перелистывая местную районную газету в которой не было ничего, кроме копеечной рекламы навоза и некрологов. Делал вид, что читаю, а сам наблюдал за парой заезжих москвичей. Женщина — лет сорока пяти, с обколотым ботоксом лицом, в слишком дорогом для этих мест дождевике — брезгливо тыкала вилкой в тарелку.

— Молодой человек, — позвала она, и в её голосе проклюнулась столичная спесь. — Это, по-вашему, сиг горячего копчения? Это же какая-то бурда из болота. Он тиной воняет. И почему он такой мелкий?

Павел, местный парень, подрабатывающий тут перед тем, как осенью снова уехать на учебу в Петрозаводск, попытался улыбнуться. Лицо у него было серое, руки красные от ледяной воды.

— Сиг свежий, утреннего улова, — тихо сказал он. — У нас в Черноводье вся рыба с таким ароматом. Специфика озера.

— Специфика озера — это лень и неумение готовить, — отрезала женщина, брезгливо отодвигая от себя тарелку. Её спутник, мужчина с вялым лицом и дорогими часами на руке, молча кромсал ножом толстый расстегай, даже не пытаясь его есть. Просто кромсал на мелкие крошки. Невроз сытых людей.

Я вздохнул, оставил недопитый чай и поднялся, чтобы сходить в туалет. Проходя мимо Павла, тихо шепнул ему на ухо: «Не спорь с ней, Паша. Бесполезно». Тот даже глазом не повёл.

Когда я вернулся, дама уже победно сияла — Пашка унёс тарелку и вычеркнул сиг из счета. Чай они допивать не стали, швырнули на липкий стол мятую купюру без чаевых и зашагали к выходу, громко стуча по дощатому полу резиновыми сапогами. Настоящая городская саранча.

— Извини, что совет не помог, — сказал я Павлу, когда тот подошёл протереть мой стол.

— Да ладно, Илья Андреевич, — Павел странно, как-то слишком широко улыбнулся. Глаза у него были влажные, блестящие, словно неживые. — Их всё равно никто не спасет. Даже Матушка.

Я на секунду замер.

— Какая матушка? — спросил я.

— Ну, Богородица, — быстро поправился он, всё также широко улыбаясь. — Спасибо, что заступились.

Я пожал плечами. Я не был местным, хотя мой дед когда-то владел тут домом. Кровная связь с Черноводьем у меня имелась, но жить здесь круглый год — увольте. Зимой тут остается от силы человек триста. Все пьют, промышляют браконьерством и ждут, пока стает лёд. Летом наезжает ещё тысячи две туристов, превращая тихий тупик мира в настоящий ад.

Я доел чёрствый коржик, оставил Павлу щедрые чаевые и вышел к своей старенькой «Ниве». Машина завелась с натужным хрипом. Я вырулил на дорогу и поехал в сторону мыса, где среди огромных, изуродованных молниями сосен стояла «Двуглавая» — старый деревянный дом деда с двумя башнями по бокам.

Дом потихоньку разваливался. Дед умер пять лет назад, его сестра — через год после него от рака, и теперь я остался один на один с этим деревянным чудовищем. Я пользовался только кухней и маленьким кабинетом с видом на озеро. В остальные комнаты даже не заглядывал — от них веяло холодом и пылью, как от склепа.

Дверь «Двуглавой» оказалась незапертой. Я толкнул её носком сапога.

— Есть кто? — крикнул я в темноту прихожей.

— Илюша! Заходи, не бойся, — отозвался из кухни знакомый, невыносимо бодрый голос.

Я поморщился. Приехал-таки.

На кухне, бесцеремонно сооружая бутерброд из моей докторской колбасы, стоял Аркадий — мой агент. Человек из Москвы, всегда пахнущий дорогим парфюмом, суетой и безнадежностью. Ему было под шестьдесят, но он красил волосы в радикально чёрный цвет и носил узкие хипстерские джинсы.

— Аркаша, — сказал я, проходя к шкафу, где держал коньяк. — Ты как тут оказался? Сюда же даже автобусы не ходят.

— Ой, не говори, — Аркадий жадно откусил бутерброд, прожевал половину и заговорил, брызгая в разные стороны крошками. — Дорога — просто ад. Никакой связи нет. Но дело горит, Илюша. Мы сокращаем портфель авторов, и тебя хотели слить. Но я отстоял. Кое-что привёз тебе. Шедевр. На горизонте маячат огромные деньги.

Я налил себе полстакана коньяка.

— И что за шедевр?

— Роман по сценарию нового сериала! — Аркадий раскинул руки, словно предлагал мне царство. — «Княжьи забавы». Историческое фэнтези. Тебе делов на две недели — просто переписать сценарий понятным, человеческим языком. Платят огромные бабки. Плюс роялти.

Я выпил коньяк. Горло обожгло дешевой сивухой — нормального алкоголя в местном сельпо не держали.

— Не буду я это писать, Аркаша.

— Ты с ума сошёл, что ли? — лицо Аркадия мгновенно сморщилось, крашеные брови поползли вверх. — Твой первый и последний роман вышел аж восемь лет назад. Ты сидишь в этой дыре, жрешь бумажную колбасу и строишь из себя Толстого? Ещё год — и тебя вообще забудут. Ты станешь сноской в истории литературы!

— Значит, буду сноской, — тихо сказал я. — Уезжай, Аркадий.

Он долго смотрел на меня, потом смачно плюнул под ноги, завернул остатки бутерброда в салфетку и засунул в карман куртки.

— Дурак ты, Илья. Конченый дурак. Жди официального письма о расторжении договора.

Он пошёл к выходу, но тут же вернулся, злой и растерянный.

— У меня телефон не работает. Вызови мне такси с домашнего.

— Домашний, почитай как три года как отключен за неуплату, — соврал я. — Ладно, подожди часок, я тебя сам до станции довезу. Мне всё равно в магазин надо.

— Ладно, — буркнул он и хлопая дверями, ушёл в гостиную.

Я вернулся в кабинет, открыл ноутбук. На экране открыт блокнот, в котором три года назад, была записана одна-единственная строчка: «Ещё до того, как я увидел её, я знал, что мы навсегда останемся вместе».

Ужасная, пошлая фраза. Я ненавидел её, но ничего другого написать не мог. Мой писательский талан высох, как старое дерево. Я закрыл ноутбук, допил коньяк прямо из бутылки и закрыл глаза. Навалилась тяжёлая, пьяная дремота.

Разбудил меня стук в окно.

На улице уже было темно. Дождь хлестал по стеклам. На подоконнике, освещённый бледным светом, стоял Павел из кафе. На нем был странный, мокрый плащ из грубой темной ткани, похожий на монашескую рясу. В руке он держал длинный нож для разделки рыбы.

Я вскочил, едва не повалив стол. Алкоголь ещё не выветрился из головы, ноги были ватными.

— Паша? Ты как сюда вошёл? — я потянулся к кочерге у камина.

— Илья Андреевич, пора, — тихим ровный, без единой эмоции голосом, сказал сквозь стекло Павел. — Она зовёт. Вы же видели свет на мысу?

И я вспомнил. Вчера ночью старый, заброшенный ещё в советские годы маяк на косе вдруг зажёгся. Но свет был странный — не жёлтый, как обычно, а тусклый, мертвенно-белый, направленный в одну точку на середине озера.

— Паша, иди домой, ты пьяный, — крикнул я, но сердце бешено заколотилось где-то в горле.

— Вы должны идти с нами. В вас течёт кровь вашего дедушки. Он ходил с нами, и вы пойдёте. Оденьтесь.

Пашка просунул руку в приоткрытую форточку и бросил на пол кусок мокрой, тяжёлой ткани. Такого же темного цвета, как его балахон. Она пахла озерной тиной и тухлой рыбой.

— Быстрее, Илья Андреевич. Время уходит. Она не любит ждать.

Я хотел отказаться. Хотел схватить кочергу и выставить его вон. Но моё тело... оно меня не послушалось. Руки сами потянулись к холодному, склизкому плащу. Я набросил его на плечи поверх куртки. Холод мгновенно проник под одежду, впился в кожу тысячами мелких иголочек.

— А Аркадий? — спросил я, едва шевеля губами.

— Аркадий уже там, — улыбнулся Павел. — Ждёт Вас.

Когда мы вышли на крыльцо, я обомлел. Вдоль дорожки к озеру стояли люди. Все в таких же мокрых плащах. Я узнавал их. Вот тётя Вера с почты — лицо строгое, торжественное. Вот дядя Семён, автомеханик, который в прошлом месяце чинил мне генератор. Библиотекарша, продавщица из сельпо... Вся деревня собралась здесь, и люди молча глядели на меня своими мутными, как у утопленника, глазами.

— Идём, Илюша, — тихо сказала тётя Вера. — Пора порадовать Матушку.

Мы пошли к косе. Ноги сами несли меня по мокрой траве, хотя внутренний голос отчаянно кричал: «Остановись! Назад!» Но тело подчинялось чему-то другому, древнему ритму, который шёл откуда-то из глубины озера.

Маяк на мысу сиял. Его луч — плотный, как ледяной столб — разрезал чёрную воду. И в этой воде что-то шевелилось. Огромное, тёмное, всколыхивающее озёрную гладь ленивыми, тяжёлыми изгибами.

Мы поднялись по крутой деревянной лестнице маяка. Ступени скрипели и прогибались, вокруг пахло гнилью и старым жиром.

На верхней смотровой площадке, обдуваемой ледяным ветром, на стульях сидели люди.

Первой я увидел ту самую даму из чебуречной. Её рот был заклеен серым скотчем, глаза от ужаса вылезали из орбит, на лбу красовался огромный багровый синяк. Рядом сидел её муж, так же крепко связанный.

— Осквернители, — напевно произнёс Павел, вкладывая мне в руку нож. Рукоять была сделана из шероховатой рыбьей кости. Она казалась тёплой, почти живой. — Они плевали в наше озеро. Они оскорбили её сыновей. Начни с неё, Илья. Сделай это быстро. Мы же не звери.

Моя рука поднялась. Я пытался разжать пальцы, но они словно приросли к рукояти. Нож метнулся вперёд.

Женщина даже не успела пикнуть. Лезвие легко, как бумагу, полоснуло её по горлу. На секунду показалось, что из раны брызнула не кровь, а чёрный, густой кисель. Она залила её дорогой дождевик и запачкала мои сапоги.

— Хорошо, — прошептала у меня за спиной тётя Вера. — Теперь второго.

Второй — мужчина — отчаянно мычал и бился в путах. Нож в моей руке снова ожил. Сначала я полоснул его по глазам — из лопнувших глазных яблок потекла мутная, похожая на медузу слизь, — а затем глубоко вогнал сталь в горло.

— А теперь — жертва любви, — сказал Павел, указывая на третий стул.

Там сидел дядя Семён. На его лице не было ни капли страха — только блаженная, глупая улыбка.

— Я готов, Илюша, — прошептал через силу он. — Ради Матушки. Мой отец так и ушёл, и я уйду. Давай же.

Я хотел закричать. Но крик застрял где-то в горле, мокрым комом тины. Рука резко дёрнулась и полоснула Семёна по шее. Он обмяк, продолжая улыбаться, пока его кровь стекала прямо в озеро, сквозь щели деревянного настила.

— Отлично, — Павел подошёл ближе, его глаза светились безумием. — Остался последний.

На четвертом стуле сидел Аркадий. Его крашеные волосы слиплись от дождя и пота, он плакал, умоляюще глядя на меня.

— Ну что, Аркаша, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим, низким, словно идущим со дна озера. — Сноска в истории, говоришь?

Я вскинул нож. Но вместо того, чтобы прикончить Аркадия, я резко развернулся и вогнал лезвие Павлу прямо под подбородок.

Он удивленно булькнул. Из его рта хлынула тёмная вода с запахом гнилой рыбы. Он упал на колени, пытаясь зажать рану руками, но его озёрная кровь стремительно вытекала.

— Илья... что ты... — запречетала тётя Вера, делая шаг назад. Остальные деревенские за роптали, прижимаясь к перилам.

— Матушка хочет не только жертву, — крикнул я в бушующую темноту озера. — Ей нужен тот, кто может воспеть её! Тот, у кого её кровь! Я — Двуглавая! Я — Черноводье!

Озеро внизу вздыбилось. Вода закипела белой пеной.

Из глубины поднялись сотни бледных, длинных, скользких нитей — они потянулись к маяку, как руки слепой матери. Они обвили деревянные сваи, поползли по стенам, нежно коснулись моих ног. Я почувствовал их прикосновение — холодное, но полное бесконечной любви.

Они утащили тела. Но не тронули Аркадия. Аркадия я оставил жить. Мне всё равно нужен был кто-то, кто отвезёт рукопись в Москву.

***

Я пишу уже шестой день. Пишу без остановки.

Пальцы до крови стерты, но я не чувствую боли. Бутылка коньяка пуста, но мне больше не нужен алкоголь. Мой разум чист, как само Черноводье.

Строчка на экране теперь выглядит иначе:

«Еще до того, как я увидел её, я знал, что мы навсегда останемся вместе. Потому что плоть и кровь всегда возвращается к своей матери. И кто мы такие без этой связи, стирающей прошлое и будущее?».

Аркадий сидит в углу кабинета. Он больше не плачет. Он просто молчит, глядя в окно на серую гладь озера, и послушно ждёт, пока я не поставлю последнюю точку.

Скоро я закончу. И тогда Черноводье снова уснёт. Спокойным сном.

До следующего лета.