Прощение⁠⁠

Часть 1.

Петя сидел на подоконнике кухни, поджав колени к груди, и чувствовал, как шершавая краска оконной рамы впивается в голые икры. Он был одет в поношенные штаны, чуть коротковатые — мать говорила, что он "вымахал за лето", — и просторную рубаху, пахнущую крахмалом и печным дымом. Рукава были закатаны до локтей, открывая тонкие, бледные руки, на которых ещё не стёрлись следы чернил.

В запотевшем оконном стекле, покрытом паутиной трещин, отражалось сразу несколько миров: его собственное лицо с приплюснутым от давления к стеклу носом, смутный силуэт мальчишеской фигуры, а дальше, в глубине отражения — буфет с заветной полкой, где за стеклянной дверцей лежали конфеты в разноцветных обёртках. Рама была старой, дубовой, разбухшей от дождей и усохшей от печного жара. В её трещинах и зазубринах можно было разглядеть целую историю: вот глубокая царапина от гвоздя для занавесок, вот потемневшее пятно от опрокинутой чашки варенья, а вот у самого угла — выцарапанные мелкие буквы "К. и М.", оставленные старшим братом Пети сто тысяч лет назад.

Петя провёл пальцем по стеклу, стирая узор из пыли, и отражение на мгновение стало чётче: его широко раскрытые глаза, помятая после школьного дня рубаха, и там, в отдалении кухни — заветный буфет с конфетами, которые теперь нельзя. "До воскресенья... До Пасхи..." — вспомнил он слова матери, сказанные тихо, без крика, но от этого было ещё хуже. Отец, поправляя очки, добавил: "Без сладкого. Надо отвечать за поступки". Но ведь он не виноват!

Ворона каркнула за окном. Два раза. В стекле мелькнуло чёрное крыло. "Почему дважды?" — подумал Петя, наблюдая, как в отражении его губы шевелятся без звука. Может, первый крик — вопрос, второй — ответ? Или один — Богу, другой — чёрту? Он снова и снова перебирал в памяти тот момент в гимназии: как старшеклассники, смеясь, толкали пьедестал, как бюст Александра I — этот важный, надутый господин с холодными мраморными глазами — медленно накренился, будто сам решил лечь отдохнуть, и наконец грохнулся на пол, отломив себе ухо. "Теперь он похож на старуху без серьги", — мелькнуло тогда у Пети. Но никто не засмеялся.

Во дворе остановился извозчик — тощий, с длинными ногами, похожий на журавля. Его сюртук был коротким, будто сшитым для кого-то другого, а сапоги — пыльными, точно из самой пустыни. Извозчик почесал затылок, сплюнул и начал что-то бормотать себе под нос. "О чём он думает? — размышлял Петя, следя за ним в оконном отражении. — О лошади? О ворчливой жене? Или его тоже когда-то наказали за то, чего он не делал?"

Над крышей вился дым — густой, серый, ленивый. Он поднимался не спеша, будто раздумывая: "Стоит ли мне сегодня идти в небо?" Петя следил за ним глазами, пока тот не растворялся в бледном весеннем небе, одновременно наблюдая в стекле, как в глубине кухни чётко выделяется буфет. В верхнем ящике, за стеклянной дверцей, лежали мятные конфеты в голубых обёртках, шоколадные с вишнёвой начинкой, грильяжные — те, что так приятно хрустят на зубах.

Петя прижался носом к холодному стеклу, и его отражение исказилось — нос стал совсем плоским, глаза — огромными. "Если взять одну... всего одну..." — подумал он, глядя сквозь своё отражение на отражение буфета. Но тут в глубине стеклянного мира что-то шевельнулось — возможно, тень от проходящей по двору кошки. Петя вздрогнул и отстранился.

В стекле снова было только его лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, и далёкий, размытый буфет с запретными конфетами. За окном медленно падал неизвестно откуда взявшийся лист — жёлтый, сухой, похожий на старую монету. Он коснулся оконного стекла прямо перед Петиным отражением, на мгновение соединив два мира.

Петя глубоко вздохнул. Конфеты в буфете были так близко — достаточно просто протянуть руку. Но в отражении они казались бесконечно далёкими, как будто находились в другом измерении, куда нельзя добраться. А за окном ворона каркнула в третий раз, и этот звук, прозвучавший так неожиданно, заставил мальчика понять, что ему всё равно хочется конфету.