«Пост» часть 7 ФИНАЛ⁠⁠

Коля заступил на третий сектор в половине четвёртого утра, когда мороз достиг той критической точки, за которой воздух перестаёт быть воздухом и становится твёрдым, стеклянным веществом, режущим лёгкие при каждом вдохе. Он шёл ровным, чеканным шагом, привычно отсчитывая метры до углового бронеколпака, и в голове у него было пусто и спокойно. За месяц службы он научился не думать на посту. Думать значит всматриваться, вслушиваться, искать смыслы там, где их нет. А Коля давно решил для себя: нет здесь никаких смыслов. Есть холод, есть глина, есть зелёная кнопка и тридцать минут до следующего доклада.

Он дошёл до бронеколпака, вжал клавишу «На посту», услышал привычный сухой щелчок и уже развернулся, чтобы идти дальше, когда сетка-рабица справа от него тихо, но отчётливо загудела. Не от ветра ветра не было вообще. Металл вибрировал сам по себе, мелкой, дробной дрожью, будто по ту сторону кто-то быстро-быстро перебирал пальцами по проволоке.

Коля остановился. Не обернулся. Правило: не смотреть. Но краем глаза он всё-таки уловил движение за забором. Там, в прозрачной декабрьской темноте, среди могил, что-то шевелилось. Не тень, не силуэт. Что-то низкое, приземистое, оно ползло по мёрзлой земле, подтягиваясь на длинных, неестественно тонких руках, и оставляло за собой влажный, тёмный след. След дымился на морозе.

Коля сжал зубы. «Мороз. Металл сжимается. Глюки». Он сделал шаг вперёд, не поднимая головы.

И тогда за забором раздался голос. Его собственный.

— Коль... Коль, ты чего? Это же я. Семён.

Коля замер. Голос был точь-в-точь как у Семёна, с его дурацкой городской картавостью, с его вечным испугом. Но Семён сейчас спал в караулке. Коля сам видел, как он уходил в спалку.

— Коль, тут дырка в заборе, — продолжал голос, и теперь в нём прорезались мокрые, хлюпающие нотки. — Я застрял. Помоги, а? Я ногу подвернул.

Коля не выдержал. Он повернул голову.

За сеткой, в десяти метрах, стоял Семён. Вернее, что-то, что выглядело как Семён. Оно было в его бушлате, его ушанке, его берцах. Но лицо... Лицо было натянуто, как мокрая бумага. Кожа провисала складками, глаза были слишком широко раскрыты, а рот двигался не синхронно со словами, будто кто-то внутри дёргал за ниточки.

— Помоги, — повторило оно, и уголок рта пополз вверх, обнажая дёсны. — Мне холодно, Коль. Очень холодно.

Коля отшатнулся. Рука сама метнулась к поясу, но не к рации к красной кнопке под свинцовой пломбой. Он не думал. Просто вжал. До хруста, до боли в большом пальце.

Сирена взвыла над периметром, разрывая тишину на куски.

И в ту же секунду существо за забором перестало притворяться. Его лицо лопнуло, как перезрелый плод, изнутри вывалились мокрые, серые жгуты, и оно рванулось к сетке. Проволока зазвенела, прогибаясь внутрь. Коля побежал.

Он успел сделать три шага.

Первое, что он почувствовал влажное, горячее дыхание на затылке. Не морозное, а тёплое, гнилостное, как из открытой могилы. Потом что-то тонкое и жёсткое, похожее на сухую ветку, обвилось вокруг его правой лодыжки. Коля упал лицом в промёрзшую глину, разбивая нос и губы в кровь. Он попытался перевернуться, лягнуть, отползти, но ветка-щупальце дёрнула его назад, и он услышал, как его собственные берцы скребут по земле.

Оно подтащило его к сетке. Коля лежал на спине, глядя вверх, и видел, как над ним нависает что-то огромное, собранное из веток, проволоки и мёрзлой земли. У него не было лица. Только дыра, из которой шёл тёплый пар.

А потом оно начало выворачивать.

Сначала пальцы. Коля почувствовал, как суставы в кистях резко, с влажным хрустом, провернулись внутрь. Он закричал, но крик вышел сиплым, булькающим горло сжало судорогой. Пальцы выгнулись в обратную сторону, ногти оторвались и остались торчать из мяса, кожа на ладонях лопнула, обнажая белые, блестящие сухожилия. Коля попытался схватить себя за запястье, чтобы остановить это, но руки больше не слушались.

Потом локти. Они вывернулись наружу с сухим треском, как ломающиеся ветки, и предплечья повисли вдоль тела под неестественным углом. Коля увидел свои собственные кости, торчащие сквозь разорванную кожу, и его вырвало прямо на себя, на бушлат, на вывернутые руки.

Существо наклонилось ниже. Из его дыры-рта вырвался длинный, влажный язык, раздвоенный на конце, и медленно, с наслаждением провёл по лицу Коли от подбородка до лба. Коля почувствовал, как кожа на лице натягивается, отслаивается, отходит от мышц, и понял, что оно снимает с него лицо. Живым.

Он попытался зажмуриться, но веки уже не слушались. Глаза остались открытыми, и он видел, как его собственная кожа сползает вниз, на грудь, собираясь складками.

Последнее, что Коля почувствовал как его позвоночник начал выкручиваться изнутри. Позвонки с влажным чавканьем проворачивались в суставах, спинной мозг натягивался, как струна, и рвался. Он хотел умереть, но тело ещё жило, и оно выворачивалось, превращаясь в бесформенный, мокрый комок плоти и костей.

Существо подняло его то, что от него осталось и медленно, аккуратно, как хозяйка вешает бельё, развесило на сетке-рабице. Вывернутого, растянутого, с торчащими наружу рёбрами и суставами. Внутренние органы сползли вниз, к ногам, и теперь висели между прутьями проволоки, дымясь на морозе.

Коля ещё дышал. Он слышал, как сирена воет над ним, как где-то далеко хлопают двери. Но всё это было уже не важно. Он смотрел вниз, на своё собственное тело, висящее на заборе, и не узнавал его.

А потом существо наклонилось к его уху к тому, что осталось от уха и прошептало:

— Спасибо, что нажал кнопку. Теперь они все придут.

И они пришли.

В дежурке Ковалёв сидел за столом, когда сирена взвыла. Он не вздрогнул. Просто медленно, очень медленно поднял голову от журнала и посмотрел на шестой монитор.

Слепая зона третьего сектора. Сетка-рабица. На ней что-то мокрое, красное, растянутое. Ковалёв смотрел на это секунд десять, не меньше. Потом его вырвало прямо на журнал дежурств густо, желчью, с сухим, надсадным хрипом. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и его руки не дрожали. Внутри было пусто и холодно, как в промёрзшем ангаре.

А потом мониторы начали гаснуть. Один за другим. Сначала первый, потом второй, третий. Экран за экраном покрывался рябью, шипел, и изображение сменялось чёрным, влажным блеском, будто камеры заливало чем-то густым и тёмным. Ковалёв смотрел, как умирают его глаза на периметре, и считал. Четыре. Пять. Шесть.

Шестой монитор мигнул последним. На нём, в слепой зоне, за сеткой, что-то двигалось. Много. Десятки, сотни силуэтов, низких и высоких, кривых и вывернутых, они ползли, шли, бежали к периметру со стороны кладбища. За ними, дальше, в глубине погоста, земля вспучивалась холмами, и из этих холмов, ломая чугунные кресты и каменные плиты, поднимались новые.

Сирена захлебнулась. Не выключилась захлебнулась, будто в её механический вой влилась вода. И вместо воя из всех динамиков, из всех щелей, из-под пола и с потолка, полился хор. Сотни голосов, мужских и женских, детских и стариковских, они пели, выли, шептали, звали по именам. Ковалёв слышал в этом хоре голос Маркова, своего предшественника. Слышал голос своей матери, умершей десять лет назад. Слышал свой собственный голос, молодой, звонкий, который звал его из-под земли.

Он взял рацию. Зажал клавишу. В эфире была не тишина. В эфире был тот же хор, только ближе, громче, и теперь он звучал прямо в ухо, прямо в мозг.

Он поднялся. Подошёл к стене, где на крюке висел пожарный топор старый, с деревянной рукоятью, покрытой облупившейся красной краской. Снял его. Взвесил в руке. Топор был тупой, но тяжёлый. В другое время он бы усмехнулся против того, что шло с кладбища, топор как против танка. Но другого не было.

Он толкнул дверь в отдыхайку. Семён уже проснулся сидел на койке, бледный, с безумными глазами, и смотрел на дверь. За окном, за тонкой стеной, выл хор. В стекло бились тени.

— Товарищ сержант... — прошептал Семён. — Это Коля?.. Он жив?..

— Заткнись и слушай, — сказал Ковалёв ровным, сухим голосом. — Сейчас ты встанешь, возьмёшь вон ту кочергу у печки и пойдёшь за мной. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал — не смотри им в глаза. Не слушай, что они говорят. Если тебя назовут по имени — не отзывайся. Понял?

Семён кивнул. Его трясло.

— В подвал, — продолжил Ковалёв. — Там люк. Закроешься изнутри. Если через час я не приду — сиди там до утра. Утром придёт смена. Им скажешь... — он замолчал, подбирая слова. — Скажешь, что на объекте произошла авария. Всё.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел в тамбур.

Андрей уже был там. Он влетел в дверь за секунду до Ковалёва, захлопнул её, провернул засов, и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Его лицо было белым, губы посинели, а глаза... глаза были как у человека, который только что видел собственное будущее.

— Ковалёв... — выдохнул он. — Костя... он...

— Знаю, — коротко сказал сержант. — Топор у тебя?
Андрей покачал головой. Он не успел ничего взять.

— Держи. — Ковалёв сунул ему пожарный топор. — Не размахивай. Бей коротко, в шею или в основание черепа. Если промахнёшься — отходи. Не давай схватить себя за руки.

Снаружи, за дверью, раздался звук. Мягкий, влажный, чавкающий. Будто кто-то шёл по грязи, но грязь была не снаружи, а внутри. Прямо за дверью.

— Андрюх, — сказал голос Кости. Мягкий, почти нежный. — Андрюх, ты чего дверь закрыл? Я же смену сдал. Пусти, холодно.

Андрей посмотрел на Ковалёва. Сержант покачал головой.

— Андрюх, — повторил голос, и теперь в нём прорезалось что-то мокрое, хлюпающее. — Я же тебе говорил, что тут холодно. Ты меня не слушал. Ты никого не слушал. Ты только правила свои дурацкие повторял. А правила не работают, Андрюх. Правила — это для людей. А я уже не человек.

Дверь вздрогнула. Раз, другой. Потом третий тяжело, с глухим металлическим гулом. Засов затрещал.

— Отходи, — бросил Ковалёв.

Дверь слетела с петель с третьего удара. Она рухнула внутрь, и в проёме, в облаке морозного пара, стоял Костя.

Он был уже не Костей. Его тело вытянулось, суставы вывернулись, кожа натянулась и рвалась, обнажая серые, дымящиеся мышцы. Лицо было спокойным, почти умиротворённым. Он смотрел на Андрея и улыбался.

А за ним, за его спиной, в проёме, стояли они.
Кладбище пришло целиком. Сотни, тысячи вывернутых, искореженных тел, собранных из веток, земли, костей и мёрзлой плоти. Они стояли плотной стеной, от калитки до калитки, и в их рядах Андрей узнавал лица. Вот Коля растянутый, вывернутый, с торчащими рёбрами, он висел на плечах двух других, и его голова болталась на вывернутой шее, как у тряпичной куклы. Вот ещё кто-то, незнакомый, с лицом, снятым до мышц. Вот женщина в старом пальто, с длинными волосами, которые шевелились сами по себе, как змеи. Вот ребёнок, маленький, с вывернутыми руками, он держал свою собственную голову под мышкой, и голова улыбалась.

Они не нападали. Они стояли и смотрели. И пели.

Хор был оглушительный. Он шёл со всех сторон, из-под земли, с неба, из стен. В нём были голоса всех, кто когда-либо умер на этой земле, и голоса тех, кто ещё не умер, но уже был вывернут. Андрей слышал в этом хоре свой собственный голос, который звал его по имени, и голос Ковалёва, и голос Семёна, и голос матери, и голос отца, и голос девушки, которую он любил в школе.

— Ну вот, — сказал Костя. — Все в сборе.

Ковалёв рванулся вперёд. Он не кричал, не размахивал топором. Он просто ударил коротко, экономно, целясь в основание черепа. Лезвие вошло в голову Кости с сухим, деревянным хрустом. Топор застрял.

Костя даже не покачнулся. Он медленно повернул голову, и лезвие, торчащее из его черепа, описало дугу. Он посмотрел на Ковалёва с почти отеческим укором.

— Серёга, — сказал он. — Ты чего, старый? Я же тебе говорил. Бесполезно.

Он схватил Ковалёва за горло. Поднял над полом легко, как ребёнка. Сержант захрипел, попытался ударить ногой, но Костя просто сжал сильнее. Что-то в шее Ковалёва хрустнуло, сломалось, и его тело обмякло.

Костя отбросил его в сторону. Ковалёв ударился о стену, сполз на пол, и из-под него медленно, лениво, начала растекаться тёмная лужа. Он ещё дышал. Хрипел. Смотрел на Андрея.

— Беги, — выдохнул он. — В подвал. Беги, Андрюха.

Костя повернулся к Андрею. Топор всё ещё торчал из его головы, и это было самое страшное он не обращал на него внимания, будто это была заноза.

— А ты, Андрюх, — сказал он, делая шаг вперёд. — Ты же у нас теперь главный. Ты же правила знаешь. Ты же предохранитель.

Он улыбнулся шире, и его рот растянулся до ушей, обнажая дёсны и зубы слишком много зубов, слишком острых.

— Только предохранитель, он же от чего? От перегрузки. А перегрузка уже случилась. Ты опоздал, Андрюх.

Андрей рванулся к печке. Схватил чугунный колосник тяжёлый, раскалённый, с торчащими углями. Размахнулся и ударил Костю по лицу. Колосник вошёл в плоть с влажным шипением, и Костя заорал.

Это был первый раз, когда он заорал. Не от боли от неожиданности. Он отшатнулся, схватился за лицо, и Андрей увидел, как из-под его пальцев течёт не кровь, а серый, дымящийся пар. Раскалённое железо жгло его.

— Сука! — прошипел Костя, и его голос впервые потерял мягкость. — Ты чего, Андрюх? Больно же!

Андрей не ответил. Он ударил ещё раз в грудь, в живот. Каждый удар вызывал шипение и пар, и Костя отступал, отступал, пока не упёрся спиной в дверной проём. Его тело дымилось, кожа пузырилась и отслаивалась, но он всё ещё стоял.

— Ладно, — выдохнул он, и улыбнулся — теперь уже зло, оскалившись. — Ладно, Андрюх. Ты сам напросился.

Он рванулся вперёд. Андрей попытался ударить ещё раз, но Костя был быстрее. Он схватил колосник, вырвал его из рук Андрея, и отшвырнул в сторону. Потом схватил Андрея за плечи.

Андрей почувствовал, как его собственные суставы начинают проворачиваться. Плечи вывернулись наружу с сухим, влажным хрустом. Он закричал но крик вышел сиплым, булькающим. Костя сжал его горло.

— Тише, — прошептал он. — Тише, Андрюх. Это не больно. Это просто... выворот. Ты же сам хотел знать правду. Ну вот она. Смотри.

Он развернул Андрея лицом к стене. Ковалёв всё ещё был жив. Он лежал у стены, хрипел, и смотрел на Андрея. В его глазах не было страха. Только усталость.

— Андрюха, — прохрипел он. — Не смотри... Не слушай...

Костя засмеялся. Он поднял Андрея над полом, и Андрей почувствовал, как его позвоночник начинает выкручиваться изнутри. Позвонки с влажным чавканьем проворачивались, рёбра выгибались, кожа на спине натянулась и лопнула. Он видел, как из его собственной спины торчат белые, блестящие кости, как они выворачиваются наружу, как его тело превращается в что-то бесформенное, мокрое, пульсирующее.

Последнее, что он увидел как Семён, бледный, с кочергой в руках, стоит в дверях спалки и смотрит на него. Семён не кричал. Он просто стоял и смотрел, и по его лицу текли слёзы.

— Беги, — прохрипел Андрей. — Беги, Сёма. В подвал. Беги.

Семён побежал.

Костя бросил Андрея на пол вывернутого, растянутого, всё ещё живого и медленно, с наслаждением, повернулся к спалке.

— Сёма, — позвал он мягко. — Сёмочка. Ты куда?

В подвале было темно и холодно. Семён захлопнул за собой люк, провернул засов, и прислонился к стене. Он слышал, как наверху, в караулке, что-то хрустит, чавкает, скрипит. Как Костя или то, что было Костей, медленно, методично, разбирает на части то, что осталось от Андрея и Ковалёва.

Он просидел там час. Два. Три. Сирена давно затихла видимо, её выключили. Или она сломалась. Наверху было тихо.

А потом люк начал открываться.

Семён вжался в стену. Засов трещал, скрипел, и медленно, очень медленно, поддавался. Люк приоткрылся, и в щели показалось лицо. Костя. Улыбающийся.

— Сёма, — сказал он нежно. — Ты чего там сидишь? Я же тебе говорил. Тут тепло. Иди сюда. Я тебя согрею.

Семён закричал.

Эпилог

Объект НЗ не выходил на связь семнадцать часов. Когда прибыла смена, помещение было пусто. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Только вывернутые наизнанку бушлаты, аккуратно развешанные на крючках, и журнал дежурств, на последней странице которого чьей-то рукой было написано:

«Периметр чист. Продолжайте службу».

Новая смена заступила в тот же день. Пять человек.

В первую же ночь один из них, молодой парень по фамилии Мартынов, услышал на третьем секторе, как кто-то ходит за забором. Тяжело, с влажным причавкиванием. Он никому не сказал. Побоялся, что засмеют.

Через месяц он нажал красную кнопку.

А хор на кладбище не стихал. Он пел. Он ждал. Он знал, что рано или поздно кто-нибудь снова вывернет перчатки наизнанку.