Пока горит свеча⁠⁠

Лето в городе выдалось сухое и жаркое — в самый раз валяться на прибрежном песочке. Все мои друзья разъехались: кто на море с родителями, кто на дачу. Аньку из соседнего подъезда отправили к бабушке в деревню, а приятелей-одноклассников — в летний спортивный лагерь.

Я занимался шахматами первый год, и в сборную меня не взяли. Что там делать с третьим юношеским — только мешаться. Лишних мест в смене для начинающих игроков не оказалось. Родители, как могли, развлекали меня по выходным, но всю остальную часть недели я слонялся по квартире, наедине с книжками и видеоиграми, пока предки были на работе. От мультсериалов уже было тошно, а уезжать далеко от дома в парк или на залив одному не разрешалось. Хотя и там без компании друзей было бы не менее скучно.

Утром и ближе к вечеру я выходил погулять с Алькой, немолодым метисом терьера и шпица, кудрявым и черным, как чертенок, коротконогим и ленивым. Алька мог надолго зависнуть у первого же куста на нашем однообразном маршруте, неторопливо обнюхивая землю и каждую отдельную веточку, а мне приходилось уныло топтаться рядом. Пока Алька загружал в себя такую важную для собак информацию, сдвинуть с места маленького, но очень упрямого песика было невозможно. Я бесцельно тыкал в смартфон, собирая в ряды цветные шарики, закидывал мемы в почти безлюдные, замершие чаты, жадно ожидая, хоть какой-то реакции на сообщения. Вдыхал раскаленный воздух и разглядывал вялые сорняки на газоне вдоль пересохшего канала. Даже знакомых собачников было не видно. Исследовав все столбы и закончив все важные дела, Алька немного оживлялся, гавкал на чаек и начинал тянуть поводок в сторону дома.

Конечно, это было здорово, что не нужно ходить в школу, зубрить длинные стихи и писать сочинения, не страдать часами над задачами, а просто бездельничать. Но эта эйфория ничегонеделания прошла через пару недель и сменилась беспросветной скукой. Желаний никаких не было. Даже мамина шарлотка и мороженое не доставляли радости. Отец обещал зоопарк и планетарий в воскресенье, мама грозилась покататься на речных трамвайчиках, строила планы на кино и пиццу. Я соглашался и считал дни до родительского выходного.

Из шахматного клуба позвонили внезапно в среду вечером. Мама с сомнением кивала, что-то возражала, потом отчетливо произнесла, что ей нужно посоветоваться. Я замер в предвкушении чего-то важного, что наконец-то переломит это скучное лето и ворвется в него сквозняком приключений. Пусть даже под присмотром преподавателей и вожатых.

Мама вернулась на кухню и сообщила, что один игрок заболел и ему срочно ищут замену. А кроме «нашего Владика» в городе из клуба никого не осталось. Родители посмотрели на меня выжидающе, но с надеждой на отказ. Кроме тренировок, будут соревнования, и даже если меня возьмут в основной состав, то продую и подведу всех, но, вероятнее всего, просижу всю смену в запасных. Я открыл рот, закрыл, зафиксировал мелькавшие в голове мысли и сказал:

— Ну … Я бы хотел поехать.

Родители переглянулись, мама вздохнула:

— Но ты же ни разу не ездил в лагерь один…

— Так в лагерь и не ездят с родителями, — усмехнулся папа. — Я могу только завтра вечером после работы завезти Влада. Или в субботу.

— В воскресенье у них игра, — сказала мама, — Марк Захарович просил пораньше, если соберемся. И утром тогда надо справку в поликлинике взять…

У меня так и запрыгало сердце от радости: три недели хоть какой-то движухи, в коттеджном поселке у залива. Рядом с лесом, речкой. Можно рубиться ночью в монополию и карты, а днем, когда дают свободное время для отдыха, погонять мяч с ребятами.

— Ладно, завтра вечером, — сказал папа, — дорога будет свободная, не то, что в пятницу, когда все на дачи хлынут, — он лениво подцепил кружочек сосиски из остывающей яичницы, — а ну, живо собираться. Трусы-футболки, зубную пасту и щетку — в рюкзак.

Как я ни надеялся на чудо — но пораньше с работы папе улизнуть не удалось. Под мамины причитания и наставления мы собрались только к позднему вечеру. Алька запрыгнул в машину вперед меня и разлегся на сидении, а я устроился рядом. Полдороги я глазел в окно, затем городской пейзаж сменился однообразными елками, и я задремал.

Машина резко затормозила, и я открыл глаза: на обочине стояла девочка лет четырнадцати в коротком желтом дождевичке. В руках она держала такой же нарядный оранжевый зонт, что было странно, конечно, ведь в ближайшем прогнозе дождей не было. Но кто этих девчонок разберет? Мама тоже берет зонт и кофту, на всякий случай, запихивает в свою безразмерную сумку по утрам, даже если уже нацепила на нос солнцезащитные очки и бейсболку. Алька заворчал и приподнялся на задние лапы.

Отец распахнул переднюю дверь:

— Ты же не из лагеря уходила гулять так поздно?

Девочка молчала и нерешительно переступала с ноги на ногу. Взгляд, брошенный на заднее сидение, где она заметила мальчика и собаку, ее немного успокоил.

— Подвезти?

Девочка кивнула, и тут же забралась в машину, захлопнув дверцу. Алька неожиданно протиснулся между передних кресел и настороженно обнюхал незнакомку. Она потянулась к собаке, чтобы погладить Альку меж ушей, но пес опять глухо заворчал и забрался ко мне на колени, поскуливая. Судя по указателю, ехать оставалось недолго.

Буквально через пару поворотов девочка показала на замелькавшие вдоль дороги дома. Отец затормозил, и она тут же выскочила из машины. Я хотел помахать ей вслед, но, когда выглянул в окно на ходу, ее и след простыл.

За поселком тусклый свет фонарей выхватывал кресты и стелы с облупившейся краской, изгиб речки и снова бесконечные островерхие ели. Кладбищенские оградки теснились на песчаном холме и спускались вниз до прибрежного ивняка. Алька спрыгнул с моих коленей и перелез на перед, свернувшись клубочком, продолжая ворчать и тихо поскуливать, не сводя обожающего взгляда с отца. Я отчаянно боролся с сонливостью, но вскоре задремал снова.

***

Я открыл глаза — меня трясла за плечо девушка с синим выцветшим галстуком на шее, завязанным на манер пионерского. Рядом стоял молодой мужчина тоже в футболке и таком же галстуке.

Я недоуменно заморгал: ничего себе заснул — даже забыл, что уже приехал в лагерь. В ожидании администратора я прикорнул на диване в вестибюле главного корпуса. Мой рюкзачок лежал рядом, слегка помятый — ведь я использовал его вместо подушки.

— Пойдем заселяться, — сказала девушка, на бейджике у которой было написано неразборчиво то ли Кристина, то ли Корина, — ну и познакомишься со всеми. Мы рады новеньким.

Я покорно оторвался от дивана и поплелся следом, раздумывая, с кем я буду знакомиться ночью. Все ребята наверняка уже спят и видят десятые сны. Вожатые повели меня по темной аллее, подсвечивая дорогу тусклым фонариком, к самому дальнему домику на границе лесопарка. Окна в коттеджах были темными, я пошарил в кармане телефон, но вспомнил, что засунул его в рюкзак. Девушка открыла дверь в домик — просто толкнув ее вперед, что меня немного удивило, но все же не насторожило. Внутри он оказался несколько больше, чем выглядел снаружи. Несколько пустых двухъярусных кроватей стояло вдоль стены, зеркало в промежутке между закрытых жалюзи окон, ковер-циновка по центру.

— Располагайся, где хочешь, — сказал Павел, как следовало из бейджа юноши, и я тут же кинул рюкзак на нижний матрас у окна, — Кристина сейчас зажжет свечи, от электричества пустующие домики отключены.

Скорее всего, им не хотелось будить ребят среди ночи при заселении, поэтому и выбрали совершенно свободный коттедж, но мне стало немного грустно, что я и здесь остаюсь в одиночестве. Сна уже не было ни в одном глазу.

Девушка будто прочитала мои мысли:

— О, нет, ты не будешь тут долго один, — подмигнула с заговорщицким видом Кристина. Вожатые ушли, и я на всякий случай запер дверь на засов. Плюхнулся на матрас прямо в одежде и уставился на доски верхней кровати. Я никак не мог вспомнить, как мы доехали до лагеря, и почему отец не разбудил меня перед отъездом. Думаю, он спешил, чтобы подремать дома хотя бы несколько часов перед сменой.

Я подумал, что надо бы погасить свечи, оставленные Кристиной и с неохотой встал с постели. В одном из окон, где в жалюзи была прореха из-за выломанных реек, я заметил какое-то движение. А вскоре к стеклу прижалось чье-то бледное лицо. Я застыл, вглядываясь в темноту за окном, и тут же в дверь постучали. Я подошел ко входу, надеясь, что это вернулись вожатые. Послышалось пыхтение и тихий смех, а следом новый настойчивый стук маленьких кулачков. Я отшатнулся от двери и затих.

«Что там они говорили про знакомство с новичками?» — я смутно припоминал слова Кристины. Стук стал все более настойчивый, за дверью толпились и наседали. Я набрался мужества и сдвинул щеколду, обмирая от ужаса и осознания собственной безумной смелости.

В комнату ворвалась целая орава ребят разного возраста, они возбужденно перешептывались. Последними вошли вожатые и девочка в желтом плащике.

— Не бойся, — сказала она, легонько касаясь моей руки. Ее пальцы были холодные и влажные, — Мы всегда встречаем новеньких, чтобы им было проще обжиться тут.

— Разве ночью не положено спать? Отбой и все такое? — вяло заметил я, и мои слова потонули в тихом многоголосом хихиканье. Однако присутствие студентов, почти взрослых вожатых, усыпило мою бдительность. Мало ли существует дурацких традиций посвящения, будто это не спортивная команда, а тайное общество.

— Мы поиграем в одну игру, — сказал один из мальчиков, в котором я с удивлением узнал Вовку из седьмого «Б» — первый взрослый разряд, почти КМС. Похоже, мама что-то напутала, когда говорила, что именно его потребовалось срочно заменить из-за болезни. — Любишь страшные истории?

Я помотал головой. Вот от чего я не фанатею, так это от ужастиков. Но это же пионерский лагерь, как тут без «красной руки», «черного пианино», «темного пятна на полу» и «гроба на колесиках»?

— Меня Надя зовут. А правила совсем простые, — шепнула девочка в желтом. Она подошла к подсвечнику и подожгла от него две свечки, которые держала в руках. Одну из свечей она передала мне, и продолжила:

— Мы будем по очереди рассказывать истории. Самые страшные, которые знаем. Когда страшилка закончится, нужно подойти к зеркалу и задуть свечу, а после вернуться на свое место. Это означает, что наступила очередь следующего игрока.

Только тут я увидел, что все ребята принесли с собой свечи. Кристина аккуратно затворила дверь, и вожатые забрали две последних свечи из подставки на окне.

— Зачем смотреть в зеркало? — спросил я. Голос предательски дрогнул, но я надеялся, что этого никто не заметил. Еще не хватало в первый же день прослыть трусом.

— Ты поймешь, — по лицу девушки скользнула бледная улыбка. В тусклом свете ее лицо и само отливало восковой бледностью, — просто смотри, слушай и задуй свечу, когда придет время.

— А если я не знаю никаких страшных историй? — буркнул я, гораздо громче, чем хотелось. Многие из ребят, рассевшихся по кругу, повернулись ко мне и так странно посмотрели, что я смутился. Чтобы не выделяться, я тоже присел на ковер, прислонившись спиной к основанию кровати. Получилось прямо напротив зеркала, что мне не слишком понравилось. Надя опустилась рядом на пыльный ковер, поджав под себя ноги. Она улыбнулась и стиснула мои пальцы в своей замерзшей ладошке.

— Не бойся, когда придет время, ты найдешь, что рассказать.

Мы сомкнули круг. Комната погрузилась в тишину, жалкие лепестки пламени трепетали в детских руках, сливаясь в огненное кольцо. Казалось, их не меньше сотни. Сон уже давно испарился, и я начал невольно вслушиваться в тишину, которая становилась все более и более осязаемо тяжелой, густой и звенящей, готовой вот-вот разорваться голосом первого рассказчика. Над ухом раздался назойливый комариный писк, и напряжение спало. В центр комнаты, прихрамывая, вышел мальчик в голубой толстовке со сломанной молнией. Галстук на его шее выглядел потрепанным, прожженным и давно нестиранным. Сбитые коленки запеклись коркой. Он потоптался немного по ковру, и начал говорить.

Его голос звучал тихо и тускло, и я почти не слушал, что он там рассказывает, хотя мозг выхватывал из истории какие-то мелкие детали: заброшенная стройка, лабиринт полутемного подвала, собаки, забитые мусором времянки, обвалившиеся перекрытия. Я погрузился в собственные мысли, пытаясь вспомнить хоть одну страшилку, одновременно рассматривая ребят, сидевших в круге. Они чем-то были неуловимо схожи друг с другом, то ли встревоженным или внимательным выражением лиц, то ли какой-то неопрятностью в одежде.

Мальчик закончил говорить, подошел к зеркалу и застыл перед ним, как в ступоре, вглядываясь в темноту где-то за границей стекла. В тусклом мерцающем свете его шея наклонилась под немного неестественным углом, а из порванной штанины сбоку мне мерещился острый обломок кости. Когда он приподнял свечу, прежде чем задуть ее, послышался явственный скрип суставов. Огонек затрепетал на кончике фитиля, моргнул и погас. Я видел в зеркальной дали лишь свое взволнованное отражение в хороводе свечей, будто я сидел в комнате совсем один. Я потер глаза и посмотрел снова — конечно же, с другого конца полутемной комнаты нельзя было рассмотреть, что там в зеркале, кроме нескольких десятков огней, горящих на удивление ровно.

Голову наполнил мерный гул голосов, рассказчики звучали так тихо, что нужно было прислушиваться, и это еще более добавляло жути повествованиям. В центр комнаты вышла Кристина.

— Однажды в лагере дети решили поиграть в прятки. Но у их вожатой совсем не получалось замаскироваться так, чтобы ее не нашли слишком быстро. И она решила придумать какое-то особенное место, такое, где ребята ее точно не найдут. И вот она зашла в хозяйственный блок и наткнулась на большой полупустой ящик для инструментов. Сундук был так велик, что ей удалось забраться в него и лечь на дно, прикрыв за собой крышку. Дети очень долго ее искали. Они подумали, что вожатая решила их проучить и напугать, и поэтому не сразу сказали другим взрослым, что девушка так и не появилась до вечера. На следующий день ее разыскивали уже всем лагерем, но так и не смогли найти. Кто-то вспомнил, что она встречалась с одним парнем из поселка. По мнению заведующей, девушка сбежала, не выдержав нервной работы с подростками. Этот сундук обнаружили и открыли только через год в первую смену следующего лета, — голос Кристины звучал равнодушно и спокойно. Я совсем расслабился: «Ну вот, что я боялся? Обычные детские страшилки».

— Крышка ящика защелкнулась, и девушка не смогла из него выбраться, задохнувшись. Говорят, ее призрак до сих пор видят около лагеря, она собирает детей лунным вечером и зовет их играть в прятки, — кожа Кристины теперь выглядела болезненно синей, несколько ногтей на пальцах, сжимающих свечу, были сорваны, а под остальные, с облупленным лаком, забилась грязь.

Она повернулась к зеркалу. Мне казалось, что она смотрит в темноту целую вечность. Дети притихли и в напряженном безмолвии, ходики гулко, как удары сердца, отсчитывали секунды. Кристина задула свечу, тихо отошла на свое место, и в центр круга тут же вступил новый рассказчик.

— Один мальчик поехал со своим отцом на природу. Это так его отец назвал, «на природу», но на самом деле, это была турбаза в стиле егерского дома. Отец считал, что охота — это та самая вещь, которая сделает из мальчика мужчину. Что нужно почувствовать тяжесть ствола на плече и чью-то жизнь на прицеле, чтобы осознать себя настоящим мужиком. Егерь загнал косулю, но вот застрелить ее с первого раза не удалось. Егерь выдал охотнику нож, но с непривычки он даже прирезать зверя не смог. Косуля билась, хрипела, кровь пачкала ее мех, пузырилась в страшном разрезе на горле, но она была все еще жива. Мальчик смотрел на влажные карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и плакал. В конце концов зверя добил егерь, а отец орал на сына почти всю дорогу к турбазе. А потом он напился в баре.

— Все стены холла в домике были увешаны охотничьими трофеями. Головы оленей, кабанов, лосей, шкура медведя на полу, чучела уток и куропаток. Набитые соломой волк, лиса и несколько зайцев. Хотя вместо глаз у них были блестящие стеклянные пуговицы, мальчику все равно казалось, что они следят за ним взглядом, смотрят с осуждением, злобно и зловеще. Мертвая косуля не шла у него из головы, и он поспешил в номер, чтобы забыться во сне. В какой-то момент и его отцу начало мерещиться подобное. Горе-охотнику не понравилось, что чучела пялятся на него со стен. Он схватил ружье и начал палить по ухмыляющимся и оскаленным пастям мертвых зверей. И в какой-то момент он попал в мальчика, который решил спуститься из номера в холл, чтобы посмотреть, что там за шум.

Я с недоумением посмотрел вслед пацану, удаляющемуся на свое место. Причудливая игра точечных источников света и теней подстегивала воображение. Что-то не то было с его головой. Вместо глаза — будто стеклянная пуговица, неровные швы тянулись от глазницы к уху и по лбу до линии волос. Он потер лоб, стирая жирный слой грима, и опустился на пол в темном углу.

— Один мальчик долго просил у мамы купить ему хомячка, — начал следующий парень с темными пятнами на шее, проступающими выше галстука у самого горла, — мама много работала и не хотела заводить животных, но мальчик пообещал ей, что будет ухаживать за питомцем сам. И вот он купил хомячка и клетку на свои карманные деньги. Зверек был на удивление ласковым, но через несколько дней начал дичиться и прятаться под полку. Однажды утром мальчик увидел, что его хомка родила десяток детенышей. Они отчаянно пищали, пока сосали молоко, а хомячиха смотрела на хозяина настороженно, подгребая малышей под себя, и прикрывая обрывками салфеток. Они были сморщенные и голые, с крошечными лапками, и прижатыми к голове ушами. Такие беспомощные и розовые, как человеческие зародыши.

— Мальчик поставил в клетку мисочку молочной каши, насыпал побольше орехов, положил кусочек яблока и банана. Его немного беспокоило такое количество хомяков, но он подумал, что в крайнем случае сможет сдать их обратно в магазин.

Парнишка выдержал напряженную паузу.

— А потом пришла его мама с работы. Уставшая и раздраженная. Увидела в клетке хомячиху рядом с копошащейся розовой кучкой детенышей. Она ничего не сказала, но, когда мальчик лег спать, она взяла синие хозяйственные перчатки, выгребла всех малышей из клетки и утопила их в ведре с водой, а потом выбросила их в мусорный контейнер вместе с перчатками. Ей, конечно, тоже показалось, что новорожденные хомячки такие трогательные, как крошечные младенцы, но она была слишком зла и на мальчика, и на хомячиху, и на продавцов в зоомагазине, подсунувших беременного зверька. Мальчик плакал, когда не увидел детенышей утром, но мама сказала, что он сам виноват — слишком долго смотрел на гнездо. Вот хомячиха и перенервничала, и съела детей. Так бывает у хомяков, — парень потер шею и потупил взгляд в пол.

— Когда мама пришла с работы на следующий день, она увидела пару синих перчаток на мойке. Она сразу выбросила их и занялась своими делами. Но и на следующий день, и после, каждый раз, когда она подходила к мойке, она видела эти синие перчатки и вспоминала, как топила розовых хомячат, а они не хотели захлебываться сразу, раскрывали беззубый рот и пищали, пытаясь присосаться к пальцам. Она начала пить таблетки, много кофе с коньяком, а иногда коньяк без кофе, и становилась все более нервной. Теперь синие перчатки ей мерещились и на работе, и в магазине на полке с продуктами, и даже в автобусе. Везде. Она начала сходить с ума, думая, что это ее сын подкладывает ей перчатки раз за разом. И однажды она настолько рассердилась, что схватила мальчика за горло, а потом в ярости толкнула с такой силой, что он упал и ударился головой об угол стола, на котором лежали те самые синие перчатки…

Парень подошел к зеркалу, еще раз потер шею, ослабляя галстук, и задул свечу.

Я посмотрел на Надю — она то ли внимательно слушала, то ли витала где-то в своих мыслях. В ее морковно-рыжих волосах запутались желтые хвоинки, паутинка свисала с воротника. Я заметил темные пятна на желтой плащовке. Накладной карман был надорван, а к капюшону также пристали сухие сосновые иголки. Я стряхнул паучка с ее плеча, удивляясь влажности ткани. Словно она недавно лежала в мокрой траве.

Дети вставали в круг один за другим, говорили и говорили, а я вдруг понял, что не вижу, кроме Вовки, ни одного знакомого лица, ни одного из тех шахматистов, что занимались в моем клубе.

Когда пришла очередь Вовки, он рассказал что-то про мальчика, который пошел с друзьями за грибами в лес и нашел вход в таинственную пещеру. И что когда он разгребал руками прелую листву, чтобы расширить вход, его укусила мелкая и тонкая, как шнурок, гадючка, тут же ускользнувшая в траву.

Надя последний раз сжала мою руку и пошла в круг. Только я один еще ничего не рассказал и понятия не имел, что же я сейчас буду говорить. После всех этих историй мои байки про красную руку или гроб на колесиках казались жалкими и глупыми.

Надя рассказывала, как однажды одну девочку очень сильно обидели подруги в лагере, и она решила сбежать домой. Поздно вечером она вышла на трассу, и ее согласился подвезти один очень добрый водитель-дальнобойщик …

Я почувствовал, как холод проникает в самое сердце, пока мой взгляд скользит по сидящим в практически полной темноте детям. Кажется, я начал вспоминать, как я попал в вестибюль лагеря.

Надя повернулась к зеркалу, задула свечу, а я уже вставал, направляясь в центр круга. Она ободряюще улыбнулась и мимоходом коснулась моего плеча, будто говорила: «Вот видишь, все не так уж и страшно, тебе тоже есть что рассказать!»

— Мы с отцом ехали по пустынному, плохо освещенному шоссе. Я почти засыпал, как он заметил на дороге девочку в желтом дождевике и с зонтиком, хотя уже пару недель подряд не прекращалась жара. Папа подвез ее до поселка рядом с заброшенным кладбищем. Когда девочка вышла, я оглянулся, чтобы помахать ей вслед, но она будто испарилась. Как сквозь землю провалилась — вот что я подумал тогда. Она не могла так быстро убежать, ведь секунду назад еще стояла на обочине. Но я не придал этому никакого значение, меня клонило в сон, и моего отца, видимо, тоже. Перед поворотом его ослепили огни встречной машины. Он резко выкрутил руль, и наш автомобиль вильнул в сторону, врезаясь электрический столб. Я помню, как разлетелось лобовое стекло, и наш пес, Алька, дремавший на переднем сидении, вылетел наружу смятым клубком, сквозь острые брызги и грани. И еще я помню, как мой отец стоял на обочине, обхватив голову руками. А другой он … — или точнее то, что от него осталось — исковерканное тело, зажатое между сидением и рулем … все еще был в машине.

Я замолчал, слезы душили меня, а слова продолжали вырываться из горла, будто сами по себе.

— Мой отец. Тот, что стоял на обочине. Подошел ко мне. Взял за руку. И отвел к лагерю. Мы оставили их … Себя … там, в смятой машине, и Альку — на дороге. А когда я прилег на диван в вестибюле, папа куда-то исчез.

Я подошел к зеркалу и озарил его пламенем свечи. К моему удивлению, я не увидел в нем ни темной комнаты позади себя, ни своего отражения. Сквозь мутное, будто запотевшее стекло я смотрел на больничную палату. Мама в накинутом на плечи белом халате беззвучно плакала, стоя у койки, где лежало чье-то обмотанное бинтами, как мумия, тело, а на дисплее тем временем бежали прерывистые линии с совсем редкими всплесками. Пока они не превратились в одну — сплошную…

Я дунул на свечу, но упрямый огонек, не желал гаснуть. Раздался заливистый встревоженный лай, и я оглянулся: черный окровавленный комок влетел, сшибая с петель рассохшуюся дверь. Алька в несколько прыжков пересек комнату. Разлетались огарки свечей, взметнулись клубы пыли и сухих листьев, призраки охнули разом и отпрянули в тень, когда в проем вместе с клубами серого утреннего тумана ворвались первые рассветные лучи. От одного уха у Альки остался только ошметок, слева губа была срезана, как скальпелем, обнажая зубы и розовый лоскут языка. Передняя лапа почти не участвовала в беге, свисая на жгуте сухожилий. Налитый кровью глаз вздулся, а слипшаяся сосульками шерсть блестела присохшими осколками стекла.

Алька набрал скорость и в последнем прыжке всем своим телом пихнул меня в зеркало…

Я шагнул на зеленую клетку больничного линолеума так неожиданно для себя, что чуть не снес капельницу, врезаясь в прикроватный монитор.

Конечно же, нет. Не снес.

Я пролетел насквозь через все препятствия, включая кровать, затормозил у стены и обернулся. Алька с той стороны все еще упирался лапой в зеркало. Я подбежал к нему, пытаясь обнять, подхватить на руки, забрать с собой, но уперся в гладкую холодную преграду, постепенно теряющую прозрачность. Я бессильно стучал кулаками по стеклу и кричал, а пес ждал, не меняя позы и не мигая.

Если он и лаял, то я уже не мог этого услышать. Его темные, как спелые вишни глаза лихорадочно блестели. Он лизнул стекло в том месте, где была моя ладонь, ткнулся на мгновение носом и отступил назад. За его спиной фигурки детей превращались в бесформенный дым. Алька и сам уже начал тускнеть, пятясь в глубину комнаты, до последнего не отрывая от меня взгляда.

Мама тяжело опустилась в кресло, но как будто что-то услышав, повернулась к зеркалу. Слишком поздно — в нем отражалась лишь больничная палата. Я подошел к маме и робко обнял за плечи.

Сплошная линия на мониторе побежала едва заметной рябью, а затем выдала один неровный всплеск.

Автор: Натали Исупова
Оригинальная публикация ВК