Погасшее Солнце⁠⁠

Вот знаете, я тут заморочился и начал что-то думать о всяких апокалипсисах. И подумалось мне, что не знаю ни одного фильма и книги, где рассказывалось бы не с точки зрения "мы выжили под ядерными ударами", а с точки зрения страны, которая... Не пострадала в процессе ядерной войны. А просто "попала" в ядерную зиму. И пытается выжить. Всё, вроде на месте (кроме связи), но... Пошёл обратный таймер до наступления ядерной зимы. Как выжить? Как спастись, если весь мир накроет ядерный пепел на несколько лет и всё замёрзнет? Вот с этой навязчивой мыслью я стал просчитывать варианты... Пока "родил" пару глав всего. Хочу поделиться первой главой. Дальше, начиная с третьей главы планирую, что это будет что-то вроде дневника с активными сценами. Т.е. сначала запись из дневника Василия, а потом мы "переносимся" в те события и уже идёт обычное повествование.

Глава 1. Конференция.

День −7. Москва. Шереметьево.

Объявление по громкой связи прозвучало дважды – сначала по-русски, потом на английском с тем характерным акцентом, который выдаёт в говорящем человека, учившего язык по учебникам сорокалетней давности. Он уже не слушал, потому что в этих стенах, где всё было пропитано запахом кофе из автоматов, нагретого пластика и чужого нетерпения, объявления были такой же частью пейзажа, как и башни терминала за стеклом. Он стоял у окна, смотрел на самолёт, который медленно подруливал к телетрапу, и держал в руке телефон, чувствуя, как нагревается корпус от ладони.

– Мам, я тебе звонил вчера. Ну, ты чего трубку не берёшь?

– Ой, сынок, я в огороде была. Ты же знаешь, у нас тут картошка, огурцы…

– Знаю. – Он улыбнулся, представив её там, в Подмосковье, среди грядок, с телефоном, забытым на кухонном столе; картина была такой привычной, надёжной и умиротворяющей. – Я в Венесуэлу, на конференцию. На неделю. Может, чуть больше.

– А чего так далеко?

– Глобальное потепление, мам. Смешно, да? В Венесуэле. – Он усмехнулся, потому что и сам не до конца понимал, зачем его туда понесло. – Но вообще, это важно. Меня пригласили как эксперта. Я там выступлю, напомню про холодные зимы последнего десятилетия. Дам свою версию по миграции континентов, помнишь, рассказывал? Ну, в общем, работа.

– Ты там поосторожней. Там эти… как их… латиночки, они горячие.

– Мам.

– Что? Я просто сказала.

Он засмеялся – в этом смехе было столько тепла, что женщина у соседнего окна с ребёнком на руках обернулась, посмотрела на него с той лёгкой завистью, с какой смотрят на людей, которым есть кому звонить и с кем смеяться.

– Всё, мам, у меня посадка. Позвоню, как прилечу.

– Ага. Ты там это… Ну, ты понял.

– Что?

– Ну, может, встретишь кого. У тебя же всё работа да работа.

– Мама. Мне тридцать пять.

– Я в тридцать пять уже больше десяти лет как замужем была. А тебя только-только родила.

– Всё, мам. Целую. Позвоню.

Он отключился, убрал телефон во внутренний карман куртки, взял чемодан, пошёл к выходу на посадку, чувствуя, как в груди что-то сжимается – не тревога, нет, скорее предчувствие чего-то нового, почти неведомого для человека, всю жизнь прожившего между Москвой, Сочи и Крымом.

День −7. Борт SU-что-то-там.

Он сидел у окна; рядом, в кресле у прохода, расположилась женщина лет сорока пяти с книгой в руках – книгой, которую она открыла сразу после взлёта, но за всю дорогу не перевернула ни одной страницы. Смотреть на чужие лица в замкнутом пространстве самолёта всегда казалось ему неловким, поэтому он смотрел в окно, где Москва под крылом уходила вниз, расползаясь в стороны дорогами, домами, пятнами парков. Где-то там оставалась его квартира, его кабинет, его мама в Подмосковье, и всё это теперь было позади, а впереди было десять часов полёта, Атлантика и Каракас – город, который он не мог себе даже толком представить.

Он открыл ноутбук – на экране появились слайды, те самые, которые он готовил последние две недели: скучные графики с картами течений, местами положения северного магнитного полюса, прогнозами на 2030, 2040, 2050 годы. Знал их наизусть, мог бы прочитать с закрытыми глазами, но всё равно просматривал: нервничал, а это было единственное доступное средство успокоения – механическое перелистывание страниц, повторение знакомых цифр, ощущение, что он всё-таки контролирует хоть что-то в этом мире. Нервничал же он не из-за конференции – конференция была делом привычным, пусть и впервые в жизни за границей, – а из-за того, что приедет туда, в настоящую заграницу, о которой он знал только по фильмам и книгам, и где, может, действительно встретит кого-нибудь, какую-нибудь докторку… докторинку? Наук, в общем – ох уж эти феминитивы в научном мире, которые он так и не научился употреблять без внутренней усмешки. Но слово «доктор» больше ассоциировалось с медициной и только.

Он закрыл ноутбук, откинулся в кресле, закрыл глаза. Под закрытыми веками поплыли картины – почему-то не Каракас, которого он не знал, а Сочи, где он бывал мальчишкой, Крым, куда ездил ещё студентом. Это были единственные места, кроме Москвы и Подмосковья, которые он мог назвать своим личным опытом знакомства с миром. Он подумал, что тридцать пять лет – это, наверное, как-то поздновато для первого раза, но тут же отогнал эту мысль, потому что она отдавала чем-то похожим на сожаление, а сожалеть было не о чем: жизнь сложилась так, как сложилась, и в этом не было ничего плохого.

День −6. Каракас. Аэропорт Майкетия.

Воздух был горячим, влажным, как в бане; солнце било в глаза так ослепительно, что он невольно прищурился, выйдя из здания аэропорта. Запахи, обрушившиеся на него со всех сторон, были смесью бензина, кофе, каких-то цветов, названий которых он не знал да, честно говоря, не хотел знать. В здании аэропорта гудели подвешенные под потолком вентиляторы, но они не спасали. Он подумал, что здесь, наверное, всегда так – жарко, влажно, шумно, что человеку из Москвы нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

На выходе его ждал водитель с табличкой: DR. VASILY SOKOLOFF. Он посмотрел на надпись, внутренне поморщился – фамилия была написана с ошибкой: не «Соколов», а «Соколофф». Водитель, видимо, писал на слух, но это, в общем-то, не важно.

– Bienvenido a Venezuela, señor. – Водитель улыбнулся – искренней, широкой улыбкой, какие бывают у людей, привыкших к тому, что их работа – встречать да провожать. – ¿Primera vez?

Он не понял, но догадался – по интонации, по жестам, по тому, как водитель посмотрел на него, чуть склонив голову набок.

– Yes. First time.

– Ah. Inglés. Okay. Welcome. Hotel. Conference. Tomorrow. Sí?

– Sí. – Он улыбнулся, легко: водитель не требовал от него ничего, кроме простого согласия. – Sí.

Почему-то вспомнился Филатов со своими бессмертными строками: «Он как Попка: Си, да Си, а меж тем всё налегает на селёдку иваси…»

День −5. Отель. Утро.

Он вышел на балкон. Каракас лежал внизу – город как город, дома, пальмы, машины, – почти как в Сочи, даже пальмы похожие, только тут их было больше. Где-то играла музыка, где-то кричали птицы, названий которых он не знал, и он подумал, что страна эта для него – terra incognita, что он знает о ней только то, что здесь есть нефть, и что здесь жарко, и что здесь, кажется, водятся дикие обезьяны и множество Донов Педро, хотя насчёт обезьян и Донов Педро он не был уверен. Хотя, нет. Множество обезьян и диких Донов Педро водились в Бразилии.

Он вернулся в номер, взял блокнот с прикроватной тумбочки, написал: «Каракас. День первый. Всё нормально. Люди приветливые. Испанского не знаю, но это не проблема. Сегодня регистрация, завтра – мой доклад. Надо будет посмотреть, как они считают среднемировую температуру. Кажется, они сильно занижают». Он закрыл блокнот и пошёл завтракать. Еду нашёл быстро, потому что в кафе при отеле все таблички дублировались на английском, и это было удобно, хотя и немного странно – как будто он находился не в чужой стране, а в международной зоне аэропорта, где все равны, и никто ни к чему не принадлежит.

День −5. Конференц-центр. Регистрация.

Очередь была длинной, люди в ней стояли с бейджами на шеях, говорили кто по-английски, кто по-испански. Он подумал, что это, наверное, и есть тот самый международный научный мир, о котором он читал в статьях и который представлял себе как нечто возвышенное и чистое, а на деле это была обычная очередь, как в поликлинике или в аэропорту, с той только разницей, что здесь люди говорили на разных языках и улыбались друг другу чуть чаще, чем это принято в России.

Он зарегистрировался, получил бейдж: «Dr. Vasily Sokolov. Russia. Environmental Health» – приятно, что здесь хотя бы фамилия была написана правильно, в отличие от таблички в аэропорту. Прицепив бейдж к лацкану пиджака, пошёл искать зал. По дороге его окликнули.

– Disculpe! Dr. Sokolov?

Он обернулся – перед ним стояла женщина лет тридцати пяти, с тёмными волосами, живыми глазами; улыбка у неё была такая, как будто она знала что-то, чего не знал он.

– I’m Dr. Elena Marquez. Organizer. I saw your presentation in the list. I’m very glad you came.

– Thank you. – Он пожал ей руку – сухую, тёплую. – I’m glad to be here.

– Your work on electromagnetic fields, ionization fields and public health… it’s very important. Especially now. With everything that’s happening.

– Everything?

– You know. The news. Europe. The border situation. It’s… tense.

Он кивнул: действительно слышал – что-то там было, какие-то учения НАТО у границ России, заявления, манёвры, – но это было где-то, не здесь, не в его жизни. Он не видел причин, по которым это должно было его касаться: его дело – наука, политика – дело политиков, он твёрдо верил, что эти две сферы не должны смешиваться.

– I’m sure it’ll be fine. – Он улыбнулся – улыбка получилась чуть более уверенной, чем он чувствовал себя на самом деле. Подняв указательный палец вверх, возвышенно заключил: – Diplomacy.

Она посмотрела на него долгим взглядом, от которого ему стало не по себе, – не осуждение, нет, скорее сожаление, как будто видела перед собой человека, который заблуждается, но сказать ему об этом бесполезно.

– I hope so, Doctor. I really hope so.

Она ушла. Он смотрел ей вслед, думая о том, что имена в Латинской Америке – отдельная вселенная, где привычные с детства имена сочетаются с чужими фамилиями, получается что-то вроде Владимира Веласкеса или вот этой Лены Маркес, – одновременно знакомое да чужое, как будто мир стал теснее, но остался незнакомым. Потом он пошёл в зал занять место, подготовиться. Всё было рутинно, как на любой другой конференции, только говор вокруг – не на привычных русском или английском, а на смеси языков. Он подумал, что научный мир – это, наверное, остриё глобализации, что в этом нет ничего плохого: наука не должна знать границ.

День −4. Отель. Утро.

Он проснулся в пять не по будильнику – организм, воспитанный на московском времени, отказывался понимать, почему за окном ещё темно, когда по московскому времени уже полдень. Кондиционер гудел, как самолёт на взлёте, за окном было ещё темно. Полежав ещё минуту, глядя в потолок, вспоминая, где он да зачем, он встал, умылся, оделся, вышел на балкон. Каракас дышал, внизу сигналили машины, кто-то жарил что-то на углях, дым тянулся вверх, смешиваясь с утренней дымкой. Пахло кофе, бензином, ещё чем-то сладким, что он не мог опознать. Постояв минуту, вдыхая этот чужой воздух, привыкая к нему, он вернулся в номер, взял блокнот, написал: «Каракас. День второй. Спал нормально. Кондиционер – как самолёт, с ним явно проблемы. Но пока работает, а к гулу привыкну. Сегодня доклад. Надо не опозориться. Испанского не знаю. Английский – так себе. Но переводчик будет. Сказали, можно по-русски. Посмотрим».

Завтрак прошёл спокойно. Он сидел у окна, жевал бутерброд, смотрел на улицу, где мимо шли люди – мужчины в рубашках, женщины с сумками, дети с рюкзаками, – думая о том, что если бы не местный колорит, то вполне себе ничем не примечательное утро в городе, похожем на сотни других. Даже странно: от заграницы он ожидал чего-то эдакого, особенного.

День −4. Конференц-центр. Утренняя секция.

Он пришёл к девяти – зал уже был полон, человек двести, может, триста: учёные, чиновники, журналисты, кто-то с ноутбуками, кто-то с блокнотами. На сцене стоял длинный стол с микрофонами, экран с логотипом конференции, мигавшим да переливавшимся: «Global Climate & Health Summit 2027». Он смотрел на этот логотип, думал: «Ну хоть не «потепление». Уже лучше».

Он сел в пятом ряду, рядом с мужчиной в очках, что-то печатавшим на ноутбуке; слева сидела женщина, листавшая программу, подчёркивавшая доклады. В их лица он не всматривался: скорее всего, они вряд ли когда-то ещё встретятся. Он смотрел на сцену, где появился модератор – пожилой, седой, в костюме, – говорил по-испански, потом по-английски, потом снова по-испански. Он не слушал: слышал это уже много раз на многих конференциях. Вместо этого смотрел на людей в зале, на их позы, на то, как они реагируют на слова модератора. Искал людей других рас – было как-то непривычно, удивительно видеть такое разнообразие. Старался запомнить это ощущение мирового научного единства.

Модератор закончил, зал зааплодировал. Он тоже, по инерции, потому что так было принято. Потом начались доклады – первый про океаны, второй про ледники, третий про миграцию, – он слушал вполуха: знал эти темы, цифры, знал, что они неправы, но не спорил – его доклад был сегодня, после обеда, он хотел сначала посмотреть, как здесь всё устроено. Достал блокнот, написал: «Зал полный. Все спокойны. Все разговоры только о климате. Странно. Или нет. Может, это и есть норма – говорить о том, что будет через 50 лет, планировать, прогнозировать». Закрыл блокнот, посмотрел на Елену, которая стояла у стены, смотрела в телефон, хмурилась. Он подумал, что она, наверное, просто устала – организация такой конференции есть тяжёлая работа.

День −4. Конференц-центр. После обеда. Доклад.

Он вышел на сцену в три часа – зал был полон, человек двести, может, триста. Поправил микрофон, посмотрел в зал, нашёл глазами Елену, которая сидела в третьем ряду, смотрела на него, не улыбаясь, просто смотрела. Он начал по-русски, медленно, чтобы переводчик успел.

– Я не буду говорить о климате. Все уже сказали. Я буду говорить о том, что мы не видим. О том, что не убивает сегодня. Но убивает через двадцать лет.

Переводчик, стоявший у края сцены, начал переводить быстро, уверенно, но он поднял руку, остановил его.

– Не так. Не «kills». «Affects». Влияет. Не убивает. Влияет.

Переводчик кивнул, исправился. Он продолжил.

– Электромагнитные поля. Радиация. Химическое загрязнение воздуха. Это не видно. Не пахнет. Не болит. Но это есть. Везде. В воде. В воздухе. В еде. В нас.

Он сделал паузу, посмотрел в зал – в зале было тихо. Он продолжил.

– Я был в Чернобыле. Лет пятнадцать назад, на экскурсии. Мёртвые деревья и тишина. Я думал – всё. Конец.

Он замолчал. В зале было тихо – слышно только его дыхание, гул кондиционера. Потом он продолжил.

– Я вернулся через десять лет. Вырос подлесок. Уже кипела жизнь. Птицы. Насекомые. Животные. Они все вернулись. Сами. Без нас. Загрязнение ушло в землю, погибшие деревья, растения, животные разложились, давая жизнь новому. Кто не приспособился – умер. Остальные выжили, смогли адаптироваться и размножились.

Он снова замолчал. В зале было всё так же тихо – опять только его дыхание, гул кондиционера. Потом продолжил.

– Природа не умирает. Она меняется. Она ждёт. Она восстанавливается. Без нас. Но с нами – быстрее. Если мы знаем, как ей помочь с восстановлением и не мешаем.

Он закончил. В зале было тихо, потом раздались аплодисменты – не громкие, но настоящие. Он сошёл со сцены, сел. Елена посмотрела на него, уважительно кивнула и улыбнулась – улыбка была не дежурной, а искренней.

День −4. Конференц-центр. Коридор. После доклада.

Он вышел в коридор – хотелось воды, кофе, чего-нибудь. К нему подошла женщина лет двадцати пяти, с тёмными волосами, в очках; на бейдже было написано: «Dr. Maria Fernandez. Venezuela. Public Health.»

– Dr. Sokolov? – Она говорила по-английски с акцентом, голос мягкий, но уверенный. – I liked your presentation. Very… different.

– Thank you. – Он кивнул. – Different how?

– You talk about things that are invisible. That everyone ignores. EMF. Radiation. Things that don’t kill you today. But kill you in twenty years.

– That’s the problem. – Он улыбнулся: это была правда, он сам часто думал об этом. – People don’t care about twenty years. They care about tomorrow.

– Maybe. – Она посмотрела на него, и взгляд у неё был внимательный, как будто она взвешивала каждое его слово. – But tomorrow is coming. Whether they care or not.

– Tomorrow or in twenty years – it does not matter. The day will come when people pay for the pollution. They will pay with their health or health of their children.

Она смотрела ему в глаза молча. Он уже немного запаниковал – правильно ли сказал фразу, не обидел ли чем. Но она в итоге грустно кивнула, соглашаясь.

– Unfortunately.

Она ушла. Он смотрел ей вслед, думая о том, что имена в Латинской Америке – отдельная вселенная, где привычные с детства слова сочетаются с чужими фамилиями. И вот снова – Мария, да ещё и Фернандес, и в этом было что-то одновременно знакомое и чужое, и он поймал себя на том, что ему это нравится, но не как-то по-особенному, а просто эстетически, как нравится хорошо составленная таблица или удачно построенный график.

День −4. Вечер. Отель. Новости.

Он вернулся в номер, снял пиджак, бросил на кровать, открыл ноутбук, проверил почту – ничего: ничего от мамы, от коллег, от университета, только рассылки, спам, конференции, журналы, скидки на книги, «вы давно не заходили на сайт». Закрыл ноутбук, включил телевизор – по-испански не понимал, но картинки были понятны: карты, стрелки, военные, корабли, самолёты. Пробежался по каналам – CNN, BBC, RT, – все говорили об одном: Европа, границы, НАТО, Россия, ультиматумы, санкции, учения. Посмотрел минуту, выключил – это было где-то, не здесь, не в его жизни. Его круг жизни – наука, а этими манёврами пусть занимаются политики, армия. Большие дяди как-нибудь разберутся. Машинально снова открыл ноутбук, проверил почту, ничего не нашёл, написал маме в мессенджере: «Мам, привет. Всё нормально. Конференция идёт. Погода жаркая. Еда вкусная. Как у вас?» – отправил. После чего закрыл ноутбук, лёг спать: завтра был очередной день конференции, а организм никак не перестраивался в этот часовой пояс – как-никак семь часов разницы.

День −3. Отель. Утро.

Он проснулся от того, что кондиционер, до этого гудевший ровно, вдруг щёлкнул, затих. В наступившей тишине стало слышно, как за окном, внизу, на улице, кто-то настойчиво, ритмично сигналит, требуя, чтобы другой немедленно убрал свою машину с дороги. Полежав ещё несколько секунд, глядя в потолок, где медленно вращались лопасти вентилятора, он подумал, что за три дня так и не привык к тому, что время здесь идёт не так, как должно, а с каким-то собственным упрямым своеволием. Организм, воспитанный на московских зимах, размеренном академическом расписании, отказывается понимать, почему за окном ещё темно, когда ему, организму, по московским часам давно пора быть на ногах.

Он встал, прошлёпал босиком по прохладному кафелю в ванную, умылся холодной водой, которая здесь никогда не была по-настоящему холодной, и, вытирая лицо полотенцем, посмотрел на себя в зеркало – на человека тридцати пяти лет с начинающей седеть шевелюрой и глазами, в которых читалось скорее любопытство, чем усталость. Потом оделся, выбрал рубашку попроще, потому что вчерашняя, выходная, уже пахла потом и кондиционером, и вышел на балкон, где воздух, густой и влажный, как пар над кастрюлей, облепил его со всех сторон, принеся с собой запахи жарящегося мяса, дизельного выхлопа и чего-то сладкого, цветочного, что росло где-то поблизости и не имело названия в его словаре.

Каракас раскинулся до самых гор, синевших на горизонте. Город был похож на тысячи других, виденных им за жизнь, – те же дома, те же деревья (только тут пальмы), те же машины, те же люди, спешащие куда-то по своим делам. В этом сходстве было что-то успокаивающее: оно означало, что мир, в общем-то, везде одинаков, что человек, приехавший сюда из Москвы, может чувствовать себя здесь почти как дома, если не считать языка, который он не понимал, жары с духотой, к которым не привык.

Он вернулся в номер, взял блокнот и написал: «Каракас. День третий. Спал нормально, хотя кондиционер сломался. Сегодня продолжение конференции. После обеда – секция по общественному здоровью. Надо будет послушать, что они говорят про вакцинацию. Кажется, у них тут проблемы с этим. Впрочем, как и везде». Он закрыл блокнот, положил его в рюкзак, висевший на стуле, и вышел из номера, направившись вниз, в кафе, где всё было подписано на английском, и где он уже знал, что можно взять кофе и бутерброд с сыром, и что официантка, немолодая женщина с усталыми глазами, всегда улыбается ему, когда он говорит «gracias», хотя он произносит это слово с таким чудовищным акцентом, что она, наверное, едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Перед выходом он пошёл на ресепшен и сказал о сломанном кондиционере. Девушка на ресепшене знала английский ещё хуже, чем он, поэтому ей пришлось изображать пантомиму с вытиранием пота со лба, говорить: «Кондиционере капут» и изображать тщетные попытки включить пультом кондиционер. Кажется, она поняла, по крайней мере, виновато улыбнулась и сказала:

– Sí, señor. Aire. – Показала на потолок, и сделала руками жест, будто что-то сломала пополам. – Roto. Mañana. Técnico.

– Точно! Технико, аирэ!

День −3. Конференц-центр. Утренняя секция.

В зале было прохладнее, чем на улице – кондиционеры работали на полную мощность; он, войдя, даже поёжился, но потом привык, сел на своё место в пятом ряду. Модератор, пожилой седой мужчина в костюме, снова говорил по-испански, потом по-английски, потом снова по-испански. Слушая его вполуха, он смотрел на зал, на лица людей, сидевших вокруг. Ему казалось, что все они, собравшиеся здесь, в этом городе, в этой стране, в этом зале, объединены чем-то важным, что важнее политики, границ, – что это что-то – наука, которая не знает национальностей, что, может быть, именно наука спасёт мир, когда политики окончательно потеряют голову.

Потом начались доклады. Первый – про океаны, про то, как меняются течения, как это влияет на климат. Второй – про ледники, про то, как они тают, что это значит для уровня моря. Третий – про миграцию, про то, как люди будут перемещаться, когда их дома станут непригодными для жизни. Он слушал внимательно, но без интереса: всё это он знал, всё это было правильно, всё это было не важно здесь и сейчас – здесь и сейчас решалось что-то другое, что он пока не мог сформулировать.

В перерыве он вышел в коридор, взял стакан воды из кулера у стены, увидел Елену Маркес, стоявшую в одиночестве у окна, глядящую на улицу с задумчивым лицом. Он подошёл к ней: ему показалось, что она – единственный человек в этом зале, понимающий то же, что и он, хотя он сам ещё не знал, что именно понимает.

– Dr. Marquez, – сказал он. Она обернулась, улыбнулась – улыбка у неё не дежурная, а настоящая. Это было приятно.

– Dr. Sokolov, – сказала она. – How are you finding the conference?

– Interesting, – ответил он, хотя это было не совсем правдой. – Very well organized.

– Thank you, – сказала она. – We try. But it’s not easy. There are many things happening in the world right now.

Он кивнул, не совсем понимая, о чём она говорит, но не желая переспрашивать, потому что ему казалось, что переспрашивать – это признак слабости, а он не хотел выглядеть слабым перед этой женщиной, которая, судя по всему, знала что-то, чего не знал он.

– Are you talking about the situation in Europe? – спросил он осторожно, потому что краем уха слышал что-то в новостях, но не придал этому значения. – Do you think it is serious this time?

Она посмотрела на него долгим взглядом, от которого он почувствовал себя неуютно – как будто сказал что-то не то, или не понимал чего-то важного, что понимала она.

– It’s always serious, – сказала она наконец. – But people don’t want to see it. They want to think that everything will be fine. That diplomacy will work. That common sense will prevail.

Он примиряюще улыбнулся.

– You know, we, Russians, usually say: Europe unites every hundred years to be kicked by Russia and sits still another hundred years.

Он хотел добавить, что тоже думает, что дипломатия – это единственный разумный путь, и что глупо думать, что в двадцать первом веке кто-то всерьёз рассматривает возможность ядерной войны, но что-то в её взгляде остановило его, и он просто кивнул, и она улыбнулась снова, но на этот раз улыбка была грустной, и она ушла.

День −3. Конференц-центр. После обеда. Секция по общественному здоровью.

После обеда он пошёл на секцию «Public Health in the Age of Climate Change». В зале было меньше людей, чем утром: многие предпочли пойти в кафе или просто прогуляться. Докладчиков было трое. Первая – женщина лет сорока пяти, с короткими седыми волосами и в очках, говорила о том, как изменение климата влияет на распространение инфекционных заболеваний, и о том, что в тропических странах риск эпидемий возрастает, и что нужно готовиться к этому уже сейчас. Второй – мужчина лет тридцати пяти, с одутловатым лицом запойного алкоголика и в гавайской рубашке, рассказывал о том, как жара влияет на сердечно-сосудистую систему, и о том, что смертность от тепловых ударов растёт с каждым годом. Третий – молодой парень, почти мальчик, с длинными волосами и в джинсах, говорил о психическом здоровье, о том, как климатическая тревога влияет на людей, особенно на молодых, и о том, что это тоже проблема, которую нужно решать.

Он слушал, думая о том, что всё это правильно, всё это важно, но что-то в этом было не так – как будто все эти люди говорили о симптомах, а не о болезни, как будто боялись назвать настоящую причину. Он сам не знал, что это за причина, но чувствовал, что она есть.

После докладов были вопросы. Женщина из зала спросила, что делать с людьми, которые отказываются признавать проблему, и первая из докладчиков ответила, что нужно просвещать, и что наука должна быть доступной, и что нужно работать с сообществами. Мужчина из зала спросил, как быть с теми, кто не может позволить себе адаптироваться к изменениям, и второй докладчик ответил, что это вопрос социальной справедливости, и что нужно менять экономическую систему. Молодая девушка из зала спросила, есть ли надежда, и третий докладчик ответил, что надежда есть всегда, и что главное – не сдаваться, и что молодёжь должна бороться за своё будущее.

Он слушал и думал о том, что все эти ответы – правильные, и что все эти люди – хорошие, и что он сам, наверное, ответил бы так же, если бы его спросили, но что-то в этом было не так, как будто они все играли в игру, правила которой были придуманы кем-то другим, и как будто они не понимали, что игра уже давно закончилась, и что теперь нужно играть по другим правилам, но никто не знает, по каким.

День −3. Вечер. Отель. Ужин с Марией.

Вечером, когда он уже вернулся в отель и собирался заказать что-нибудь в номер, в дверь постучали. На пороге стояла Мария Фернандес – та самая, с бейджем «Public Health», – и с ней были ещё двое: мужчина лет сорока пяти с бородой, представившийся Хорхе, и женщина по имени Кармен, оба с бейджами конференции.

– Dr. Sokolov, – сказала Мария, – мы идём ужинать. Небольшой компанией. Хотите присоединиться? Здесь недалеко есть место, где готовят арепас и очень хороший суп.

Он согласился, потому что терять было нечего, а есть в одиночестве в номере уже надоело.

Ресторанчик оказался в двух кварталах от отеля – открытая веранда, пластиковые стулья, гирлянда лампочек над головой, вентиляторы под потолком. Они сели за столик у стены, официант принёс меню. Мария заказала на всех – знала, что здесь вкусно.

Разговор начался с конференции, но быстро свернул на климат. Хорхе, оказавшийся океанологом, говорил о том, что данные по течениям неоднозначны, и что Атлантическая меридиональная циркуляция замедляется, но не так, как предсказывали модели десять лет назад.

– Проблема в том, – сказал он, отхлёбывая пиво, – что мы всё ещё мыслим категориями «потепление» или «похолодание». А это не бинарно. Это изменение. Где-то становится теплее, где-то холоднее. Где-то суше, где-то влажнее. И самое главное – это происходит быстрее, чем мы успеваем адаптироваться.

– Именно, – подхватила Кармен, эколог из Аргентины. – В Патагонии, например, ледники отступают. А в некоторых районах Анд – наоборот, снега стало больше. И никто не может сказать точно, что будет через двадцать лет. Мы можем только предполагать.

– И это самое честное, что можно сказать, – добавила Мария. – Что мы не знаем. Что мы можем только наблюдать и делать выводы. И не врать самим себе.

Он слушал, думая о том, что это совсем не то, что говорят на конференции. Там все были уверены – там были графики, стрелки, прогнозы. А здесь, за этим пластиковым столом, под гирляндой лампочек, говорили о неопределённости. Это было честнее.

– Лет пятнадцать назад. Мёртвые деревья, тишина. А через десять лет – подлесок, жизнь закипела.

Хорхе кивнул.

– Вот именно. Природа не умирает. Она меняется. Адаптируется. А мы – нет. Мы слишком медленные.

– И слишком уверенные в том, что всё под контролем, – сказала Кармен.

– Большие дяди разберутся, – усмехнулся он, сам не поняв, почему сказал это с такой горечью.

Мария посмотрела на него внимательно.

– Вы в это верите?

Он хотел ответить «да» – так было проще, удобнее, так жили все вокруг. Но вместо этого сказал:

– Я хочу верить. Но, кажется, это уже не работает. Да и… «Большие дяди» – это теперь мы.

Они просидели ещё час, обсуждая данные, модели, прогнозы, расстались почти друзьями. Мария на прощание сказала:

– Завтра приходите на секцию по адаптации. Будет интересно.

Он кивнул, пошёл в отель, чувствуя, что в нём что-то сдвинулось. Не кардинально. Но сдвинулось.

День −3. Вечер. Отель. Новости.

В номере он включил телевизор – на экране снова были карты, стрелки, корабли. Инцидент в Балтике обрастал подробностями: кто-то кого-то обвинял, кто-то что-то отрицал, посольства вызывали послов, санкции обсуждались. Посмотрел минуту, переключил на CNN – там говорили то же самое, но по-английски. Потом выключил. Большие дяди разбираются. Написал маме: «Мам, привет. Всё нормально. Ещё три дня – и домой. Как у вас?» – лёг спать.

День −2. Отель. Утро.

Он проснулся от того, что за окном кричали птицы, которых он не знал, – крик был резким, настойчивым, как будто птицы требовали, чтобы он встал, сделал что-то важное, но он не знал, что именно. Лежал, слушал, смотрел в потолок, думал о вчерашнем ужине. О том, что Мария с коллегами говорили о неопределённости, о том, что нельзя быть уверенным ни в чём, – что это, может быть, и есть самая честная позиция. Он подумал, что в его докладе не хватает этого – этой честности. Может, стоит переписать. Не цифры, а мысль.

Он встал, умылся, оделся, вышел на балкон. Утро было свежим, насколько это возможно в Каракасе, воздух – влажным, пахло кофе, бензином; где-то внизу уже сигналили машины. Постояв несколько минут, вдыхая этот чужой воздух, он думал о том, что через несколько дней вернётся в Москву, там будет холодно, сыро, он будет скучать по этому теплу.

Он вернулся в номер, взял блокнот, написал: «Каракас. День четвёртый. Птицы кричат. Кондиционер работает наконец-то как должен. Вчера был ужин с Марией, коллегами. Говорили о климате, сошлись на том, что нельзя говорить однозначно о потеплении. Скорее – изменение. Где-то теплее, где-то холоднее. Надо переписать доклад. Добавить это». Закрыл блокнот, положил в рюкзак, пошёл завтракать.

День −2. Конференц-центр. Утренняя секция.

В зале было всё так же прохладно, люди сидели на тех же местах, модератор говорил то же самое. Он слушал вполуха – мысли были заняты докладом: как лучше построить речь на втором выступлении, что сказать в начале, что в конце, как сделать так, чтобы люди запомнили не цифры, а что-то другое, что-то важное, что он сам пока не мог сформулировать.

Первый доклад был про энергетику, про то, как переход на возобновляемые источники может снизить выбросы. Второй – про сельское хозяйство, про то, как изменение климата влияет на урожайность. Третий – про воду, про то, как нехватка воды влияет на здоровье. Он слушал и думал о том, что всё это правильно, и что всё это нужно, но что это не спасёт мир, потому что мир уже не спасти, и что он сам не знает, почему он так думает, и что, может быть, это просто усталость.

После секции он вышел в холл, увидел Марию Фернандес, стоявшую у стены, смотревшую в телефон с хмурым лицом. Он подошёл к ней.

– Dr. Fernandez, – сказал он. Она подняла глаза, улыбнулась – вымученно, как будто только что узнала что-то плохое.

– Dr. Sokolov. How are you?

– Fine. And you?

– Not very well. I just got some news. From Europe. It’s… not good.

– What happened?

– There was an incident. In the Baltic. A ship. A military ship. It was… attacked.

– Attacked? By whom?

– Nobody knows. That’s the problem. Nobody knows. And everybody is blaming everybody else.

Он хотел спросить, что это значит, что будет дальше, что делать, но что-то в её взгляде остановило его. Он просто кивнул. Она ушла, а он остался стоять у стены, глядя на людей, которые ходили по холлу, разговаривали, смеялись, ничего не знали. Он подумал, что, может быть, это и есть норма – не знать, что, может быть, это и есть счастье – не знать.

День −2. Конференц-центр. После обеда. Подготовка к докладу.

После обеда он пошёл в зал, отведённый для подготовки, сел за стол, открыл ноутбук, посмотрел на слайды – скучные, неважные. Подумал, что нужно всё переделать, начать с чего-то другого, говорить не о цифрах, а о людях.

Он открыл новый документ и написал: «Я не буду говорить о климате. Все уже сказали. Я буду говорить о том, что мы не видим. О том, что не убивает сегодня. Но убивает через двадцать лет». Он посмотрел на эти слова и подумал, что это хорошее начало, и что нужно продолжать, и что нужно говорить о Чернобыле, и о лесе, и о том, что природа не умирает, а меняется, и что это важно, потому что люди должны понять, что даже после катастрофы можно жить, но для этого нужно знать, как.

Он писал ещё час. Когда закончил, посмотрел на текст, подумал, что это лучше, чем слайды, честнее, может быть, даже важно. Закрыл ноутбук, положил в рюкзак, вышел из зала, пошёл в холл, взял чашку кофе, сел в кресло, закрыл глаза. Попытался понять, что чувствует, но не смог – чувства были смешанные, он не знал, как их назвать.

День −2. Вечер. Отель. Новости.

Он вернулся в отель, когда уже стемнело. Город за окном светился огнями, где-то играла музыка, кто-то смеялся, жизнь шла своим чередом, как будто ничего не случилось. Сняв пиджак, бросил его на кровать, открыл ноутбук, проверил почту. Ничего нового: ничего от мамы, от коллег. Только рассылки, спам, приглашения на конференции, скидки на книги. Он подумал, что, может быть, стоит написать маме, но потом решил, что позвонит завтра.

Земной шар большой, в чём проблема разобраться мирно? Он открыл ноутбук снова, проверил почту, ничего не нашёл и написал маме в мессенджере: «Мам, привет. Всё нормально. Завтра доклад. Волнуюсь немного. Как у вас?» – и отправил, и закрыл ноутбук, и лёг спать.

День −1. Отель. Утро.

Он проснулся от того, что за окном было тихо. Эта тишина была непривычной – обычно город просыпался рано, начинал шуметь, сигналить, кричать, а сегодня молчал, как будто затаился. Полежав несколько секунд, прислушиваясь, он встал, подошёл к окну, выглянул на улицу: машин стало меньше, людей тоже. Что-то в этом было не так, но он не мог понять, что именно.

Он умылся, оделся, вышел на балкон. Утро было свежим, воздух – влажным, пахло кофе, бензином, но запахи были слабее, чем обычно, как будто город выдохся за ночь. Постоял несколько минут, вдыхая этот воздух, думая о том, что сегодня доклад, нужно собраться, не волноваться, всё будет хорошо. Потом вернулся в номер, не удержавшись, включил телевизор.

На экране не было привычной утренней болтовни – шли экстренные новости. Диктор говорил быстро, захлёбываясь, по нижней строке бежали буквы, которые он не успевал читать. Картинка сменилась: карта Европы, красные стрелки, идущие с востока на запад да обратно, упирающиеся в границы. Потом появились кадры – колонны техники, самолёты в небе, лица людей в военной форме. Он не понимал слов, но понимал интонацию – такой он не слышал никогда. Переключил на CNN. Там говорили по-английски, он начал разбирать: войска НАТО нарушили границу Российской Федерации. Россия выдвинула ультиматум: или они покидают территорию страны, или будет применено ядерное оружие. По странам-агрессорам. По всей Европе. По Израилю. По Турции. По США. По Канаде. Список зачитывали – список был длинный.

Он стоял перед телевизором, в голове было пусто. Только где-то на периферии сознания билась одна мысль: это не может быть правдой. Это где-то там, далеко. Это не здесь. Это не с ним. Но буквы на экране не исчезали, карта не менялась, диктор не сбивался.

Он схватил телефон. Руки дрожали – никак не мог попасть в контакт. Наконец набрал маму. Гудки шли долго; он уже начал считать их, на седьмом она взяла.

– Сынок? Ты чего так рано? У тебя же там ночь ещё.

– Мам, ты новости видела?

– Видела. – Голос у неё был спокойный, но он знал этот голос, знал, как она умеет держать себя в руках. – Эти совсем сдурели. Совсем. Что творят, а?

– Мам, ты дома?

– Дома, где ж мне ещё быть. В огороде была, сейчас вот чай пью. Не переживай ты. Всё образуется.

– Как образуется? Они же… там ядерное оружие. По всем. По Европе. По Штатам.

– Ой, сынок. Мало ли кто чего сказал. Побряцают и перестанут. Всегда так было. Помнишь, в восемьдесят третьем? А, ну да, тебя ж ещё не было. Я тогда молодая была, тоже все боялись. А ничего не случилось.

– Это другое, мам.

– Может, и другое. А может, и нет. Ты далеко, ты в этой своей Венесуэле, тебе там виднее, конечно. Но я тебе так скажу: не паникуй. Паника – она хуже всего. И домой собирайся. Как там у тебя, кстати? Доклад-то был?

– Сегодня. Должен быть второй. Не знаю, будет ли теперь.

– Будет, куда денется. Ты у меня умный. Выступишь. А потом домой. Билет-то есть?

– Есть. Послезавтра.

– Ну вот и хорошо. Послезавтра и прилетишь. А я пирог испеку. С капустой, как ты любишь.

Он молчал, в горле стоял ком, он не знал, что сказать. Она тоже молчала – в этой паузе было что-то, что было важнее всех слов.

– Мам.

– Что, сынок?

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю. – Она сказала это просто, без нажима, как говорила всегда, когда он звонил поздно, уезжал, или просто забегал на минуту. – Всё, давай. Не трать деньги. Позвони, как сможешь.

Он отключился, посмотрел на телефон – роуминг, о котором вспомнил только сейчас, показался ему чем-то смешным, неважным. Положил телефон в карман, взял рюкзак, вышел из номера.

День −1. Конференц-центр. Утро.

В холле было необычно тихо. Люди стояли группами, говорили вполголоса, никто не шёл в зал. Кто-то смотрел в телефон, кто-то плакал, кто-то просто стоял у стены с отсутствующим лицом. Модератор, тот самый седой мужчина в костюме, стоял у входа, что-то объяснял небольшой группе, разводя руками. Он подошёл ближе, услышал по-английски: утренняя секция отменена. Послеобеденная – под вопросом. Организаторы решают, что делать дальше.

Он нашёл свободное кресло в углу, сел. Рядом сидела женщина с бейджем какой-то европейской страны, смотрела в телефон, по лицу текли слёзы. Он не знал, что сказать, просто сидел. Через несколько минут к нему подошли двое – мужчина лет сорока пяти, женщина примерно того же возраста, оба с бейджами. Он напрягся: не знал, чего от них ждать. Уже слышал краем уха, как кто-то в холле говорил, что теперь на русских будут смотреть иначе, что, может быть, лучше не афишировать, откуда ты. Он внутренне собрался, готовясь к чему-то неприятному.

Мужчина протянул руку.

– Dr. Sokolov? We are from Germany. I am Klaus, this is my colleague Anna. We… we wanted to say something.

Он пожал руку – сухую, холодную.

– We are sorry. – Женщина говорила тихо, но твёрдо. – We are sorry for what our government is doing. For what our countries are doing. This is not us. This is not the people. We don’t want this.

– We don’t want any of this, – подхватил Клаус. – We are scientists. We are here for science. Not for politics. And we are ashamed. That is all we wanted to say.

Он смотрел на них, не зная, что ответить. Ждал агрессии, холода, обвинений, а получил извинения. От этого стало ещё хуже: извинения означали, что всё действительно серьёзно. Что это не просто новости. Что это уже случилось.

– Thank you, – сказал он наконец. – I… I don’t know what to say. But thank you.

Они кивнули, отошли. А он остался сидеть, смотрел на людей в холле, видел, как к другим русским – а он теперь узнавал их по бейджам, по лицам, по тому, как они держались – подходят такие же незнакомые люди, что-то говорят, как одни плачут, а другие просто кивают. Границы, которые ещё вчера казались ему условными, ненужными, вдруг стали очень реальными, прошли не по картам, а по людям.

Елена Маркес появилась в холле через полчаса – выглядела так, будто не спала всю ночь. Подошла к нему, он встал.

– Dr. Sokolov. I’m glad you’re here. – Она говорила тише обычного. – The afternoon session is cancelled. The closing too. We are trying to organize… something. A statement. Maybe a discussion. Not about climate. About what is happening.

– What is happening?

Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни сожаления, ни грусти, которые он видел раньше. Только усталость.

– You know what is happening. You saw the news.

– I saw. But I don’t understand. It cannot be real.

– It is real. – Она сказала это без нажима, просто как факт. – It is real, and we are all here, far away from home, and nobody knows what will happen tomorrow. Some people are trying to leave. Some cannot. The airports are… complicated.

– I have a ticket. In two days.

– I hope you will use it.

Она хотела уйти, но он остановил её.

– Dr. Marquez. You knew. You knew before. You tried to tell me.

Она кивнула.

– I knew it was bad. I didn’t know it would be this. Nobody knew it would be this.

– And now?

– Now we wait. – Она пожала плечами. – We wait and we hope. That is all we can do. And preay. Do you believe in God? I hope, you do.

– I was raised Orthodox, but I’m an atheist.

Она ушла. А он сел обратно в кресло, просидел там, наверное, час, глядя в телефон, где новости приходили одна за другой, каждая хуже предыдущей. Читал их, не мог остановиться, не мог поверить, всё думал о маме, о её голосе, о пироге с капустой, о том, что где-то там, в Подмосковье, сейчас день, она, наверное, тоже смотрит новости, тоже не верит, тоже надеется.

День −1. Конференц-центр. Днём.

К полудню в холле стало ещё тише, но тишина эта была уже другой – не оцепенелой, а какой-то настороженной, как будто все разом перестали дышать, прислушались. Люди всё так же стояли группами, но теперь не прятали телефоны, а держали их на виду, экраны светились одинаково – белые полосы новостных лент, красные плашки «BREAKING», лица дикторов, которые говорили, говорили, говорили, не останавливаясь ни на секунду.

Он сидел в том же кресле в углу, с рюкзаком на коленях, читал. Всё подряд – русские каналы, английские, испанские, – не мог остановиться: каждая новая строчка была чуть менее страшной, чем предыдущая, в этом было что-то похожее на облегчение, хотя облегчения не было. Он ловил себя на том, что ищет слова «переговоры», «дипломатия», «деэскалация»; когда находил – цеплялся за них, как за соломинку, держал, пока следующая новость не выбивала её из рук.

К двум часам дня в холле появился модератор – тот самый седой мужчина в костюме, который утром разводил руками у входа. Он был бледен, но держался прямо, и голос у него был ровный, как у человека, который много лет читал лекции и знал, что паника в аудитории начинается с паники на кафедре.

– Ladies and gentlemen. – Он говорил по-английски, медленно, чтобы все успели понять. – We have news. The situation is… developing. There is a proposal. From the Russian side. And China has… joined. They propose talks. Immediate talks. No preconditions. The European Union has… responded. They are considering. That is all we know.

В холле стало ещё тише. Потом кто-то выдохнул – громко, на весь зал, – так неожиданно, что несколько человек обернулись. Заговорили все сразу, говор был взволнованный, но не истерический, в нём слышалось что-то похожее на надежду.

Он достал телефон, набрал маму. Гудки шли долго; он уже начал считать их, на пятом она взяла.

– Сынок? Ты чего? У вас там что, день уже?

– Мам, ты слышала? Переговоры. Они садятся за стол. Россия, Китай, Европа. Всё.

– Слышала, сынок. По радио сказали. – Голос у неё был спокойный, но он слышал в нём ту особую осторожность, с которой она всегда говорила о вещах, в которых не была уверена. – Ну вот, а ты боялся. Я же говорила: побряцают и перестанут.

– Мам, это ещё не точно. Они только рассматривают.

– Рассмотрят, куда денутся. Ты давай не накручивай себя. И поешь. Ты там ешь вообще?

– Ем, мам.

– Ну и хорошо. Всё, давай. Позвони, как сможешь.

Он отключился, посмотрел на экран телефона – на нём всё ещё висела новостная лента, в ней уже было написано: «ЕС подтвердил готовность к переговорам. Дата и место уточняются». Прочитал дважды, потом ещё раз, только после третьего раза поверил.

День −1. Вечер. Ресторанчик на веранде.

К вечеру они собрались той же компанией, что вчера, только теперь к ним присоединились ещё человек пять – кто-то из немцев, кто-то из бразильцев, кто-то из испанцев. Все говорили разом, перебивая друг друга, смеялись, чокались – это было похоже не на научную конференцию, а на студенческую вечеринку после сессии, когда все экзамены сданы, можно наконец выдохнуть.

Ресторанчик был тот же – открытая веранда, пластиковые стулья, гирлянда лампочек над головой, вентиляторы под потолком. Официант принёс меню, но никто не стал его читать, потому что Мария снова заказала на всех, и на столе появились тарелки с арепас, с супом, с чем-то жареным, и бутылки – пиво, ром, вино, – и всё это было так щедро, так по-южному, что он невольно подумал: вот так, наверное, и празднуют конец света – если он не наступает.

Хорхе поднял стакан с ромом и сказал:

– За то, чтобы мы все ошибались. За то, чтобы наши прогнозы были неверны. За то, чтобы через двадцать лет мы собрались здесь снова и посмеялись над этим вечером.

Все выпили. Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. Женщина из Германии – Анна, та самая, что извинялась утром, – сказала:

– Klaus, ты слышал? Мы теперь не враги. Мы коллеги. Опять.

– Мы всегда были коллегами, – ответил Клаус, улыбнулся – усталой, но настоящей улыбкой. – Это политики нас делают врагами. А мы – учёные. Мы не умеем быть врагами. Это не наша профессия.

– Это точно, – сказала Мария. – У нас профессия – сомневаться. А сомневаться во враге – это уже не враг.

Он сидел рядом с Марией, она наливала ему ром. Он не отказывался, но не пил много – потягивал понемногу, чувствуя, как тепло расходится по телу, как отпускает то, что сжималось в груди с самого утра. Слушал разговоры, перескакивавшие с климата на политику, с политики на науку, с науки на детей, семьи, думал о том, что вот это и есть настоящий интернационал – не лозунг, не флаг, а вот эти люди за пластиковым столом, говорящие на разных языках, но понимающие друг друга лучше, чем свои собственные правительства.

Кармен, эколог из Аргентины, наклонилась к нему через стол и сказала:

– Dr. Sokolov. We heard you are Russian. And we heard Russians drink a lot. Is it true?

Он усмехнулся и покачал головой.

– Это стереотип. Мы пьём не больше других. Просто у нас зимы длинные.

– Но ты же пьёшь? – Она показала на его стакан.

– Пью. Но не напиваюсь.

– Почему? Вечер же. Праздник. Мир не кончился.

– Именно поэтому, – сказал он, сам не ожидая, что скажет это так серьёзно. – Если бы кончился – может, напился бы. А раз не кончился – надо быть в форме. Завтра домой.

Кармен засмеялась, Хорхе засмеялся. Мария посмотрела на него с тем внимательным выражением, которое он уже начал узнавать, – не то чтобы одобрительным, но понимающим.

– Он прав, – сказала Мария. – Если бы всё кончилось, мы бы сейчас не пили. Мы бы сидели в подвале и ждали. А мы сидим здесь, под лампочками, и едим арепас. Это и есть победа. Маленькая. Но победа.

– За маленькие победы, – сказал Клаус, и поднял стакан.

– За маленькие победы, – повторили все, и выпили.

Он выпил свой ром до конца, но больше не наливал, и когда Хорхе пододвинул ему бутылку, покачал головой.

– No. Gracias. Mañana.

– Mañana, – согласился Хорхе, и уважительно кивнул. – Ты настоящий учёный. Учёный должен быть трезвым. Даже когда мир не кончился.

Они просидели ещё часа два, говорили о всяком – о детях, о родителях, о том, кто где родился, как оказался в науке, – так просто, так тепло, что он поймал себя на мысли: не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Но он всё-таки закончился – лампочки мигнули, официант принёс счёт, все стали подниматься, прощаться, обниматься, обещать писать, не теряться, встретиться снова – в Москве, в Каракасе, в Берлине, где угодно, лишь бы живыми.

Мария проводила его до отеля. У входа сказала:

– Завтра вы улетаете?

– Послезавтра. Билет на послезавтра.

– Хорошо. Значит, завтра ещё увидимся. – Она улыбнулась. – Приходите на прощальный кофе. Если конференция не возобновится, мы всё равно соберёмся. Просто так. Без докладов.

– Приду, – сказал он.

Она ушла. Он поднялся в номер – там было тихо, кондиционер работал ровно, за окном светился Каракас, где-то играла музыка, кто-то смеялся, жизнь шла своим чередом.

Он не стал включать телевизор. Просто сел на кровать, посмотрел на телефон – новых сообщений не было, – написал маме: «Мам, всё хорошо. Переговоры начались. Завтра последний день. Послезавтра вылетаю. Люблю тебя».

Ответ пришёл почти сразу: «И я тебя люблю. Спокойной ночи, сынок, жду дома.».

Он лёг, закрыл глаза. Под закрытыми веками поплыли картины – почему-то не Каракас, а Сочи, где он бывал мальчишкой, Крым, куда ездил студентом, мама в огороде, с телефоном, забытым на кухонном столе. Картина была такой привычной, надёжной, что в ней не было ничего тревожного.

Он уснул, спал без снов. Утром проснулся с мыслью, что, может быть, всё действительно обойдётся.