Ответ на пост «Рябь»⁠⁠13

Взгляд Марии Сергеевны был непроницаемым. Та самая доля секунды, когда в нем мелькнуло что-то чужое, истекла. Теперь там снова была лишь профессиональная забота и усталость.

— Что-то не так, Алексей? — ее голос был ровным, калиброванным инструментом.

Я медленно перевел взгляд с рекламной листовки на нее. Мой мозг, измотанный годами борьбы с призраками и реальностью, лихорадочно работал. Детали складывались в новую, ужасающую мозаику.

«Вернись к полноценной жизни».

Слова жены-врача о протоколе, о управляемых галлюцинациях… Они должны были объяснить все. Стать удобной клеткой, куда мое сознание с готовностью бы заперлось, лишь бы не признавать страшной правды. Правды, которую я сам от себя скрывал.

Но эта реклама… Она была ключом. Случайной щелью в постановочной реальности.

Я покачал головой, делая вид, что успокоился.

— Нет… Просто показалось. Пошли.

Я позволил отвести себя в палату. Стерильную, белую, с мягкими стенами. Дверь закрылась с тихим щелчком, а не скрежетом. Я остался один.

И тогда я закрыл глаза и перестал бороться. Перестал пытаться отделить правду от вымысла. Вместо этого я позволил памяти унести себя назад. Не к аварии. Не к жене. Глубже. Туда, куда я не решался возвращаться двадцать лет.

В деревню. К прадеду.

Прадед был молчаливым, суровым стариком с руками, исчерченными глубокими морщинами, как картой неизвестных земель. Он был последним в нашем роду, кто помнил старые обычаи. Кто шептал слова на непонятном языке над колыбелью. Кто мог часами сидеть на завалинке, глядя в лесную чащу, словно видел там то, что недоступно другим.

И я помнил. Помнил, как однажды, мне было лет семь, я заблудился в лесу. Смеркалось. Я кричал, звал, но меня окружала лишь звенящая, безжизненная тишина. Ни птиц, ни ветра, ни шороха листьев. Та самая тишина из подъезда.

И тогда я увидел его. Прадеда. Он стоял между деревьями, недвижимый, как старый дуб. Но он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то вглубь, сквозь лес, сквозь мир. И он говорил. Говорил на том самом странном, гортанном языке. Это не была молитва. Это был… разговор. Приказ. Уговор.

И тишина отступила. Послышался лай собак, крики людей, искавших меня. Лес снова стал живым.

Прадед тогда повернулся ко мне. Его глаза, обычно мутные, горели странным внутренним светом.

— Не бойся, Алексей, — сказал он наконец по-русски. — Они всегда рядом. Черти запечные, навьи по лесу ходят. Миры, как луковицы, один в другом. Наш — самый крепкий, самый ядреный. Но дырочки есть. Смотри, не провались. Или не выпусти оттуда.

Мне было семь. Я не понял ничего. Спустя годы я списал это на старческий бред и детские страхи.

Теперь же, в этой белой палате, его слова обрели леденящий душу смысл.

Они не лечили меня от последствий аварии. Они лечили меня от *него*. От дара, проявившегося в стрессе. От способности, которую я унаследовал. Способности чувствовать те самые «дырочки» и непреднамеренно… открывать их.

Мой «психоз» был слишком специфичен. Слишком повторяем. Слишком… материален. Осколок бетона, который нельзя сфотографировать, но можно поцарапать им стену. Записка из несуществующей бумаги.

Это была не галлюцинация.

Это было наследие.

Их «протокол» был не попыткой вернуть меня к реальности. Он был попыткой загнать обратно, запереть, зацементировать тот дар, что проснулся во мне. Они боялись его. Или хотели контролировать.

Я открыл глаза. Я знал, что делать. Мне не нужно было прорываться в их мир. Мне нужно было перестать бояться своего.

Я подошел к стене палаты. Не к двери, за которой были они. К глухой, белой стене. Я положил на нее ладонь. Я не искал больше скрежета. Я искал тишину. Ту самую, из детства. Ту самую, из подъезда.

Я закрыл глаза и представил себе не серый коридор, а лицо прадеда. Его голос. Те странные, гортанные слова, смысла которых я не знал, но звучание которых навсегда врезалось в память.

Я начал их повторять. Шепотом. Сначала неуверенно, потом громче. Это были не слова. Это были звуки природы. Шум ветра, скрип дерева, шепот листьев под ногами. Я вкладывал в них не мольбу, а приказ. Тот же, что когда-то отдавал мой прадед.

Белый свет лампы в палате померк. Краски мира поплыли. Я чувствовал, как стена под моей ладонью перестает быть холодной и гладкой. Она стала шершавой, холодной, влажной.

Я открыл глаза.

Я стоял в том самом сером, бетонном коридоре. Но теперь я не был испуганным наблюдателем. Я был здесь хозяином. Воздух пахнет озоном и пылью. Впереди, в темноте, шевелилось то самое presence, давящее и безразличное.

Но теперь я смотрел на него не со страхом, а с пониманием. Это не монстр. Это — сторож. Хранитель порога. И я только что прошел через его пост, произнеся пароль. Пароль, услышанный в детстве.

Я обернулся. На месте стены висел туманный портал, и сквозь него я видел свою больничную палату. В дверь уже ломились, слышались взволнованные голоса Марии Сергеевны и санитаров.

Я посмотрел на стражa в конце коридора. Оно отступило на шаг, растворяясь в тени, уступая дорогу. Коридор уходил дальше, в неизвестность, к другим «луковичным» слоям реальности.

И я понял последний кусок головоломки. Авария была. Боль была. Но она не сломала меня. Она разбудила во мне то, что дремало годами. И те, кто называл себя врачами, на самом деле были… смотрителями. Надзирателями за теми, кто мог ходить между мирами.

Я сделал шаг вперед, вглубь коридора. Портал в палату behind me начал сужаться.

— Алексей! Стой! — крикнул голос Марии Сергеевны. В нем впервые слышалась не расчетливая забота, а чистый, неподдельный ужас.

Я обернулся в последний раз.

— Передайте моему врачу, — сказал я сквозь закрывающуюся щель, — что ее пациент выписывается.

Щель захлопнулась. Звуки мира, который я знал, исчезли. Меня окружила тишина иного плана. Не мертвая, а полная скрытого смысла, like лес перед грозой.

Я был больше не пациент. Не муж. Не жертва.

Я был наследником. Путником.

И моя дорога только начиналась.

Слова восхищения!