Отрывок из книги "Гимгилимы"⁠⁠

Покинув сонодом с чемоданом ерджи, Чапут добрался до домика Рехнуссена, одноэтажной развалюхи в спальном районе Гимгилимов. Муслин заперся. В дверь что есть мочи загрохотали. Нервы муслина, натянутые до предела, едва не лопнули, как струны от напористой игры. Чапут, словно перепуганная мышь, подскочил, облившись от ужаса холодным потом. Но в дверь никто не ломился. Это гулко стучало его сердце. Затравленно дыша, Чапут прокрался к окну и, отведя пальцами самый краешек занавески, одним глазом выглянул наружу.

Улица кишмя кишела военными. С рёвом проносились чёрно-жёлтые грузовики. Некоторые на полном ходу сворачивали во дворы. Из них деловито выпрыгивали солдаты с автоматами наперевес. Офицеры энергично и коротко отдавали команды. Мечущиеся гражданские скрывались в первых попавшихся проулках, арках и за дверьми. Выли сирены. Один из офицеров обернулся и, как показалось Чапуту, пристально посмотрел прямо на него через всю улицу. Военный медленно поднял руку, указал пальцем в его сторону и что-то произнёс. К домику немедленно, трусцой, устремился взвод солдат в касках и бронежилетах.

Чапут в смятении задёрнулся занавеской и отступил от окна. Проморгался и выглянул заново. Улица была пуста и безопасна, как ей и полагается быть в мирное время, в день Фермерской Ярмарки. "Проклятые видения сведут меня с ума!", - панически подумал Чапут, покрытый испариной.

Подсознание услужливо подкинуло взвинченному муслину истории деда о войне, которые тот любил поведать внучку перед сном. Старика отличала излишняя болтливость и отменная память. Он помнил ужасы войны до мельчайших подробностей и любил засидеться во внуковой спальне допоздна, пока не выгонит дочь, чапутова мать. Дед давно помер, а Чапуту, не принимавшему в войне никакого участия, до сих пор снились изуродованные тела, расстрелы, артиллерийские бомбёжки, пожары и многое другое, являющееся сквозными мотивами дедовских рассказов. "В плен мы не брали, - с удовольствием вспоминал дед, причмокивая, - а если и брали, то расстреливали при первой возможности. Убивали всех гюнтов без разбору. Кто подвернётся, того и убивали. Протыкали штыками, расстреливали, пытали. Замечательное было время, беззаботное. Одежду выдавали, кормили, поили... Ну спи, спи, Чапа. Завтра я тебе про газовые атаки расскажу".

И Чапа засыпал и обязательно хоть раз, но просыпался среди ночи, крича и серея от ужаса. Прибежавшая мать успокаивала дитя, а после материла деда самыми грязными словами. А дед на это говорил, что внучок зато мужиком вырастет. А не вырастет, так неудивительно, ведь ты дура сопливая, а твой муженёк сопливый только и знает, что в земле копаться да ягодки выращивать. Оба вы, заводился дед, яростно заплёвывая себе бороду, оба вы не видели настоящей жизни!

Под настоящей жизнью он подразумевал постоянное и многолетнее участие в разного рода боевых действиях. Естественно, с многочисленными жертвами и потерями как со стороны противника, так и «с нашей». Наплевавшись и доведя дочь до слёз, дед бурчал что-то об инфантильности нынешнего поколения. И, если было нечётное число, надевал куртку, нахлобучивал шляпу и с заплёванной бородой отправлялся в бар «Неудержимые», предоставляющий скидки ветеранам войны по нечётным числам. Возвращался он поздно, с уже заблёванной бородой, и пьяными нападками доводил до слёз уже зятя, вернувшегося с работы и, между прочим, известного и уважаемого среди жителей посёлков и ближайшего городка Валакалык умелого ягодовода. Дед в число тех жителей не входил и дохлого зятя с птичьей рожей нисколько не уважал. Впрочем, это совсем не мешало ему регулярно клянчить у дохлого зятя деньги в долг. А не уважал дед всех, кто хотя бы лет пять подряд, без передышки, не участвовал в боевых действиях. Известный агроном, и правда, проявлял слабость характера, одалживая тестю, хотя бы потому, что денег тесть не возвращал и не собирался.

Глубоко вздохнув и немного успокоившись, Чапут перестал убегать от суровой реальности в суровые воспоминания о детстве и посмотрел на чемодан. Образ деда напомнил Чапуту о фальшивой бороде. Её он тут же сорвал и швырнул на диван. Туда же последовал и парик. Проверив заперта ли дверь, Чапут сел на диван, раскрыл свой огромный чемодан, достал из него чемоданчик Улита, взломал его и пересыпал деньги в свой. Пачки ерджи, кроме одной, початой землянами, обтягивала красивая бело-розовая бумага со строчками сочно-зелёных слов на муслинском и земном языках. Чапут с любовью погладил деньги. Взял одну пачку и взвесил её на ладони. Приятная, лёгкая тяжесть. Чапут застенчиво улыбнулся и пересчитал деньги. Ровно 395.000, не считая мелких банкнот.

- Триста девяносто пять тысяч, - благоговейно прошептал разнорабочий.

Неугомонному сердцу захотелось вырваться из груди. Содержание адреналина в крови увеличилось в три раза. Пульс участился. Виски заломило. Для Чапута тысяча-то ерджи были астрономической суммой. А тут триста девяносто пять… тысяч! Его повело на бок, куда-то в нирвану, и он чуть не свалился с дивана. Чапут поспешно захлопнул чемодан и сунул его под диван.

Чапут разделся. Одежду и бороду с париком запихал в бумажный пакет, а из шкафа достал более привычный комбинезон фермерского работника и переоделся. Бумажный пакет вместе с опустошённым чемоданчиком Улита сжёг на заднем дворе. «Кражу совершил не я, а тот, чьи волосы горят в пламени», - успокоительно подумал Чапут, наблюдая, как огонь пожирает улики.