Охотник теней: Тень озер⁠⁠

Ссылка на предыдущую часть Охотник теней

Снег таял, оставляя за собой грязь и сырость. Весна пришла в леса Древней Руси не с теплом, а с холодным ветром, что гнал туман с юга, от черных озер. Всеслав шагал по тропе, заросшей мхом и колючим кустарником, с копьем в руке и рунным камнем, что висел на шее, привязанный кожаным шнуром. Его плащ был изодран, шрамы на лице покрылись коркой от недавних схваток, а глаза, серые и острые, ловили каждый отблеск в тенях. Он шел один, как всегда, но тишина вокруг была тяжелее обычного — ни птиц, ни зверя, только плеск воды вдали, настойчивый, как шепот смерти.

Прошло три луны с тех пор, как он покинул деревню у реки, оставив за спиной мертвого третьего Древнего — Ярость, чья огненная кровь залила горную пещеру. Добрыня пал в той битве, Млада ушла к воде, и Всеслав остался один против четверых. Рунный камень вел его на юг, к озерам, что не замерзали даже в самые лютые зимы. Там, в топях и черной глубине, спал четвертый — тот, чей шепот он слышал в ветре, чьи желтые глаза мелькали в его снах.

Всеслав знал о Древних больше, чем хотел бы. Семь первородных теней, рожденных из хаоса, когда мир еще не знал света. Перуновы молнии разбили их, Велесовы змеи загнали их в глубины, Мокошь спрятала их под корнями — но они не умерли. Они спали, питаясь тенями и ожидая своего часа. Первый был Голодом, второй — Холодом, третий — Яростью. Четвертый, судя по снам, мог быть Страхом — тем, что ломает разум, а не тело. Его сила не в когтях или льде, а в тенях, что шепчут, в глазах, что смотрят из тьмы.

Дорога к озерам была долгой. Лес сменялся болотами, где вода стояла по колено, черная и густая, как смола. Всеслав шел, не останавливаясь, бросая в топь щепотки полыни, чтобы отпугнуть духов. Он видел следы — длинные, с когтями, что врезались в грязь, и слышал плеск, что следовал за ним, как тень. Рунный камень пульсировал, указывая путь, и с каждым шагом его тепло становилось жгучим, как угли.

На третий день он вышел к озеру. Оно лежало в низине, окруженное голыми деревьями, чьи ветви торчали, как кости. Вода была неподвижной, но темной, глубокой, и отражала только пустоту. Туман стелился над поверхностью, густой и белый, а в воздухе висел запах тины и чего-то старого, забытого. Всеслав опустился на колено у берега, глядя на следы — те же когти, но теперь с клочьями шерсти, черной и мокрой.

— Ты близко, — тихо сказал он, сжимая копье.

Озеро дрогнуло. Туман заколыхался, и из воды поднялась тень — тонкая, длинная, с руками, что шевелились, как змеи. Ее глаза горели желтым, как яд, а тело было покрыто шерстью и слизью, что блестела в слабом свете. Лицо скрывал капюшон из тины, но рот открылся, показав зубы — мелкие, острые, как иглы.

— Ты пришел, охотник, — сказала она, и голос ее был мягким, вкрадчивым, как шепот в ночи. — Я ждал тебя.

— Назови себя, — Всеслав встал, вскинув копье. Амулет Перуна жёг грудь, предупреждая об опасности.

— Я — Страх, — тварь наклонила голову, и глаза ее сузились. — Четвертый из семи. Мои братья звали меня Тенью Глубин. Ты убил их, но меня не возьмешь так просто.

— Зачем ты здесь? — спросил Всеслав, шагнув ближе.

— Чтобы сломать вас, — Страх улыбнулся, и зубы сверкнули. — Голод ел тела, Холод замораживал кровь, Ярость сжигал кости. Я ломаю души. Вы, люди, боитесь тьмы, боитесь неизвестного. Я — это неизвестное. И я заберу вас всех.

Всеслав сжал копье. Он чувствовал, как страх ползет по спине — не его собственный, а чужой, навязанный. Голос твари проникал в разум, как дым, и перед глазами мелькнули тени: лица мертвых — Добрыня, Млада, его отец, зарубленный упырем годы назад. Он стиснул зубы, прогоняя видения.

— Уходи, — сказал он. — Или я отправлю тебя к твоим братьям.

Страх засмеялся — звук был тихим, но резал уши, как крик ребенка.

— Попробуй, охотник, — сказал он. — Но сначала посмотри на них.

Озеро заколыхалось, и из воды поднялись фигуры — не утопцы, как раньше, а тени, что казались живыми. Всеслав увидел Добрыню, с топором в руках, но с пустыми глазами. Рядом стояла Млада, ее лицо было белым, как мел, а изо рта текла черная вода. Они шли к нему, молча, и их шаги оставляли мокрые следы на берегу.

— Это не они, — прошептал Всеслав, но голос дрогнул.

— Они, — ответил Страх. — Их души — мои. Я забрал их. Хочешь их вернуть? Спустись ко мне.

Тени бросились на него. Всеслав ударил копьем, пробив грудь Добрыни, но тень лишь рассеялась, как дым, и собралась снова. Млада схватила его за руку, и холод сковал пальцы. Он рубанул топором, отсекая ей голову, но она выросла вновь, смеясь голосом Страха.

— Ты не победишь, — сказал Древний, отступая к воде. — Они — часть меня.

Всеслав бросил факел в тени, и огонь вспыхнул, заставив их отступить. Он шагнул к озеру, чувствуя, как разум мутится. Страх был повсюду — в воздухе, в воде, в его собственной крови. Но он не остановился.

— Где твое логово? — крикнул он.

— Здесь, — ответил Страх, указав на озеро. — Спустись, если осмелишься.

Всеслав бросил в воду щепотку зверобоя и прыгнул. Холод сжал его, но он не тонул. Ноги коснулись дна, и он оказался в подводном мире — темном, с костяными стенами и светом, что дрожал, как гнилушки. В центре стоял Страх, окруженный тенями — десятками, сотнями душ, что смотрели на него пустыми глазами.

— Добро пожаловать, — сказал Древний. — Теперь ты мой.

Подводный мир был холодным и темным, как могила, что забыли освятить. Вода давила на грудь Всеслава, но он дышал — не воздухом, а чем-то иным, густым и горьким, что заполняло легкие. Стены вокруг были выложены костями — человеческими, звериными, старыми, как сама земля, — и покрыты слизью, что светилась тусклым зеленым светом. Тени душ плавали в этом мраке, их лица были знакомыми и чужими: воины, дети, женщины, рыбаки — все, кого Страх забрал за века. Они смотрели на него пустыми глазами, шепча беззвучно, и их голоса эхом отдавались в голове.

В центре стоял Страх, Тень Глубин, высокий и тонкий, с руками, что извивались, как змеи. Его желтые глаза горели ярче, чем на берегу, а шерсть на теле шевелилась, словно живая. Он улыбался, показывая зубы — мелкие, острые, как иглы, — и голос его был мягким, вкрадчивым, проникающим в разум.

— Ты здесь, охотник, — сказал он. — Где и должен быть.

Всеслав сжал копье, чувствуя, как амулет Перуна жжет кожу. Страх был иным, не как Голод, Холод или Ярость. Те били телом — когтями, льдом, огнем. Этот бил душой, ломал разум, заставлял видеть то, чего нет. Охотник уже чувствовал его силу: тени Добрыни и Млады мелькали в углу зрения, их голоса шептали о вине, о слабости.

— Отпусти их, — сказал Всеслав, шагнув ближе. — Они не твои.

— Они мои, — Страх наклонил голову. — Каждый, кого я забрал, стал частью меня. Их страх питает меня. Их души — моя сила. Ты убил моих братьев, но меня не возьмешь. Я — тень в твоем сердце.

Всеслав ударил копьем, но тварь растворилась, как дым, и появилась за его спиной. Когти полоснули воздух, и охотник едва успел отскочить. Тени душ двинулись к нему — десятки, сотни, их руки тянулись, холодные и липкие. Он рубанул топором, рассеивая их, но они собирались снова, шепча его имя.

— Ты слаб, — сказал Страх, кружа вокруг. — Ты боишься. Боишься смерти. Боишься одиночества. Боишься, что твоя охота бессмысленна.

— Замолчи, — прорычал Всеслав, бросаясь вперед.

Копье вонзилось в грудь твари, но лезвие прошло насквозь, не задев плоти. Страх засмеялся, и стены задрожали. Тени сомкнулись, и Всеслав увидел отца — старого охотника, чье лицо было белым, как снег, с дырой в груди от клыков упыря.

— Ты не спас меня, — сказал отец, протягивая руку. — Ты бросил меня.

— Это не ты, — Всеслав стиснул зубы, рубя тень топором. Она рассеялась, но голос остался, эхом звуча в голове.

Страх появился снова, ближе, и его глаза вспыхнули.

— Ты не можешь победить меня, — сказал он. — Я — твои кошмары. Я — твоя вина.

Всеслав чувствовал, как разум мутится. Тени окружали его, их лица менялись — мать, братья, деревня, что сгорела, когда он был ребенком. Он видел их смерть, слышал их крики, и копье дрожало в руках. Но он не сдался. Он бросил в тварь щепотку полыни, и Страх зашипел, отступая.

— Ты не возьмешь меня, — сказал Всеслав, доставая из мешка сушеный гриб. Он поджег его от факела, и дым поднялся, едкий и черный. Тени отшатнулись, а Страх закашлялся, его глаза потускнели.

— Хитро, — прошипел он. — Но это не конец.

Тварь махнула рукой, и вода закрутилась. Из глубины поднялись новые фигуры — не тени, а существа из костей и слизи, с когтями и пустыми глазницами. Они были быстрее утопцев, их движения — резкими, как у зверей. Всеслав встретил первого ударом копья, пробив череп, но второй вцепился в ногу, и холод сковал мышцы. Он рубанул топором, отсекая руку, и отпрыгнул назад.

Бой был яростным. Твари лезли из воды, их когти оставляли следы на костяных стенах, а визг резал уши. Всеслав бился молча, сохраняя силы, но их было слишком много. Он бросил еще один гриб в факел, и дым сгустился, заставляя тварей отступить. Страх стоял в стороне, наблюдая, и его улыбка не исчезала.

— Ты устал, охотник, — сказал он. — Сколько ты продержишься?

Всеслав не ответил. Он чувствовал, как силы уходят, как холод и страх сжимают сердце. Тени душ вернулись, окружая его, и среди них появилась новая — мальчик, сын Млады, с белым лицом и пустыми глазами.

— Ты не спас меня, — сказал он. — Ты обещал ей, но не спас.

— Прости, — прошептал Всеслав, но тут же ударил копьем, рассеивая тень.

Страх засмеялся громче.

— Ты сломаешься, — сказал он. — Все ломаются.

Охотник бросился к нему, но тварь растворилась, и копье вонзилось в стену. Тени сомкнулись, их руки тянули его вниз, и голоса заполнили разум: "Ты слаб", "Ты один", "Ты умрешь". Всеслав упал на колени, чувствуя, как воля гаснет. Но амулет Перуна вспыхнул, обжигая грудь, и он вспомнил слова деда: "Страх — это тень. Разгони ее светом".

Он выхватил факел и поджег остатки трав в мешке. Огонь вспыхнул зеленым, дым поднялся столбом, и тени закричали, отступая. Страх зашипел, его шерсть начала дымиться, а глаза потускнели.

— Ты не победишь! — крикнул он, бросаясь вперед.

Всеслав встретил его копьем, пробив грудь. Из раны хлынула черная жижа, и тварь взвыла, но когти полоснули охотника по плечу, оставив глубокий след. Он ударил топором, отсекая руку, и Страх рухнул, растворяясь в воде.

— Четвертый… — прошептал он, исчезая. — Но пятый… идет…

Вода задрожала, стены начали рушиться, и Всеслав побежал к выходу. Тени кричали, их голоса гасли, а кости трескались под ногами. Он вынырнул на берег, упав в грязь, и озеро взорвалось волнами, поглощая логово Страха. Туман рассеивался, открывая черное небо, но рунный камень на шее дрогнул, указывая на восток.

Всеслав поднялся, тяжело дыша. Плечо кровоточило, но он был жив. Четвертый был мертв, но слова твари эхом звучали в голове: "Пятый идет". Он знал, что отдыхать некогда.

Ночь прошла в лесу. Всеслав сидел у костра, перевязывая рану. Тени больше не шептались, но тишина была тяжелой, как камень. Он смотрел на рунный камень, чувствуя, как руны шевелятся под пальцами. Восток — там лежали степи, где ветер гнал пыль, а земля прятала старые курганы. Пятый ждал там, и он будет сильнее.

На рассвете он двинулся дальше, оставив озеро позади. Лес провожал его плеском и шорохами, но где-то вдали раздался новый звук — низкий, как стон земли. Пятый просыпался.

Всеслав стоял на берегу, глядя, как озеро поглощает логово Страха. Черные волны бились о камни, унося обломки костей и клочья тины, а туман рассеивался, открывая небо, усыпанное звездами. Рана на плече горела, кровь текла по руке, но он не обращал внимания. Рунный камень на шее пульсировал, указывая на восток, и голос четвертого Древнего — "Пятый идет" — эхом звучал в голове. Он знал: отдых — роскошь, которой у него нет.

Лес провожал его тишиной, нарушаемой только плеском воды. Всеслав развел костер у старого дуба, перевязал рану полоской ткани, оторванной от плаща, и лег, глядя в огонь. Тени Страха все еще мелькали в углу зрения — Добрыня, Млада, его отец, — но их голоса затихли. Он победил, но победа была горькой. Четвертый был мертв, но пятый, шестой и седьмой ждали, и каждый из них был сильнее предыдущего.

На рассвете он двинулся к востоку, к степям, где земля прятала старые курганы. Но что-то заставило его остановиться. Рунный камень дрогнул, и озеро, что осталось позади, вдруг плеснуло — резко, как от брошенного камня. Всесlav обернулся, сжимая копье. Вода закрутилась, и из глубины поднялась фигура — тонкая, длинная, с желтыми глазами. Страх.

— Ты думал, это конец? — сказал он, и голос его был мягким, но резал, как нож. — Я — тень. Меня не убить так просто.

Всеслав выругался про себя. Он видел, как тварь растворилась, как ее логово рухнуло, но Древние были старше смерти. Страх не умер — он отступил, чтобы вернуться. Его тело было искажено, шерсть обгорела, одна рука висела, как сломанная ветка, но глаза горели ярче, чем прежде.

— Ты слаб, охотник, — сказал Страх, шагнув к берегу. — Ты устал. Ты один.

— А ты ранен, — ответил Всеслав, вскидывая копье. — И я не один.

Он коснулся амулета Перуна, чувствуя его тепло. Страх засмеялся, и озеро задрожало. Из воды поднялись тени — не сотни, как в логове, а десяток, но они были четче, сильнее. Добрыня с топором, Млада с ножом, мальчик с пустыми глазами — все они шли к нему, шепча его имя.

Всеслав бросил факел в первую тень, и огонь вспыхнул, рассеивая ее. Но остальные сомкнулись, их руки тянулись к нему, холодные и липкие. Он рубанул топором, отсекая голову Добрыне, но тень собралась снова, смеясь голосом Страха. Млада схватила его за ногу, и он ударил копьем, пробив ее грудь. Тени исчезали и возвращались, их шепот заполнял разум: "Ты проиграешь", "Ты умрешь", "Ты ничего не изменишь".

Страх стоял у воды, наблюдая.

— Ты не можешь их убить, — сказал он. — Они — часть меня. А я — часть тебя.

Всеслав чувствовал, как разум мутится. Тени давили, их голоса становились громче, и перед глазами мелькнула деревня его детства — горящие избы, крики матери, отец, падающий под клыками упыря. Он упал на колено, копье дрожало в руках. Страх шагнул ближе, его когти блестели в свете звезд.

— Сдавайся, — шепнул он. — Стань моим.

Но амулет Перуна вспыхнул, обжигая грудь, и Всеслав вспомнил слова деда: "Страх — это тень. Разгони ее светом". Он выхватил последний гриб из мешка, поджег его от углей костра и бросил в тварь. Дым поднялся черным столбом, едкий и густой, и Страх зашипел, отступая. Тени закричали, их лица исказились, и Всеслав встал, сжимая копье.

— Ты не возьмешь меня, — сказал он, бросаясь вперед.

Копье вонзилось в грудь Страха, пробив чешую. Тварь взвыла, из раны хлынула черная жижа, и озеро задрожало. Всеслав ударил топором, отсекая голову, но она выросла снова, искаженная и дымящаяся. Страх схватил его за горло, когти вонзились в кожу, и охотник почувствовал, как холод сковывает тело.

— Ты не победишь, — прошипел Древний. — Пятый уже близко.

Всеслав вырвался, рубанул топором по руке, отсекая ее, и ткнул копьем в глаза. Страх взревел, тело его начало растворяться, но он успел ударить в ответ, когти полоснули по груди, разрывая рубаху и амулет. Озеро взорвалось волнами, и тварь рухнула в воду, исчезая в черной пучине.

Всеслав упал на колени, тяжело дыша. Кровь текла из ран, амулет лежал в грязи, разбитый, но тени больше не шевелились. Страх был мертв — на этот раз точно. Озеро затихло, и тишина вернулась, тяжелая и холодная.

Он поднял рунный камень, чувствуя, как руны указывают на восток. Пятый ждал, и слова Страха эхом звучали в голове: "Он уже близко". 

Всеслав шел к степям три дня. Раны болели, но он перевязал их мхом и травой, что нашел в лесу. Амулет Перуна был потерян, и без него грудь казалась пустой, но охотник не остановился. Он знал: Древние не ждут, их голод растет, и каждая победа лишь приближает следующую битву.

Степи встретили его ветром и пылью. Земля здесь была сухой, усеянной старыми курганами — могилами воинов, что умерли до времен князей. Рунный камень вел его к одному из них, высокому, с камнем на вершине, покрытым мхом и трещинами. Всеслав чувствовал: пятый был там, под землей, и его сила уже просачивалась наружу. Трава вокруг кургана была черной, пожухлой, а воздух пах смертью.

Он развел костер у подножия, глядя на восток. Ночь была ясной, звезды горели ярко, но где-то вдали раздался звук — низкий, как стон земли, глубокий, как раскат грома. Пятый просыпался. Всеслав сжал копье, чувствуя, как усталость давит на плечи. Четвертый был Страхом, ломавшим разум. Пятый мог быть Тьмой, или Смертью, или чем-то хуже.

Он достал рунный камень, положил его перед собой. Руны шевелились, указывая на курган, и охотник понял: следующая битва будет там. Он не знал, сколько еще сможет выстоять, но выбора не было. Древние шли за кровью и душами, и если он остановится, они доберутся до деревень, до рек, до всего, что он знал.

На рассвете он встал, затушив костер. Курган ждал, молчаливый и темный, и Всеслав шагнул к нему, сжимая копье. Ветер принес шепот — низкий, тяжелый, как дыхание зверя. Пятый был близко.

Лес остался позади, но тени следовали за ним. Он победил четвертого, но цена была высока — раны, потеря амулета, одиночество, что стало тяжелее камня. Всеслав знал: охота не кончится, пока последний  Древний не падет. Или пока не падет он сам.

А в глубине кургана открылись глаза — черные, бездонные, как ночь без звезд. Пятый улыбнулся, и земля задрожала.

Продолжение следует…