Охотник теней. Пыль Курганов⁠⁠

Ссылка на предыдущую часть Охотник теней: Тень озер

Степи дышали ветром и пылью. Солнце стояло низко, бросая длинные тени от курганов, что возвышались над сухой землёй, как молчаливые стражи. Всеслав стоял у подножия одного из них, сжимая копьё, чьё древко было покрыто зарубками от прошлых битв. Его плащ трепался на ветру, изодранный и пропитанный кровью, а плечо, раненное Страхом, ныло под грубой повязкой из мха. Рунный камень висел на шее, пульсируя теплом, и указывал на курган перед ним — высокий, с плоским камнем на вершине, покрытым трещинами и мхом.

Прошла неделя с тех пор, как он оставил чёрное озеро и победил четвёртого Древнего — Страха, Тень Глубин. Победа далась тяжело: амулет Перуна был потерян, разум всё ещё дрожал от теней, что шептались в его голове, а тело кричало от усталости. Но Всеслав не остановился. Он не мог. Рунный камень вёл его на восток, к степям, где земля прятала старые могилы, а ветер нёс запах смерти. Пятый Древний ждал там, и его сила уже чувствовалась — в пожухлой траве, в чёрных пятнах на камнях, в низком гуле, что поднимался из-под земли.

Всеслав знал о Древних больше, чем хотел. Семь первородных теней, рожденных из хаоса, когда мир был ещё сырым и тёмным. Они правили, пока молодые боги — Перун, Велес, Мокошь — не изгнали их. Перуновы молнии разбили их тела, Велесовы змеи загнали их в глубины, Мокошь спрятала их под корнями. Но они не умерли. Они спали, питаясь тенями и ожидая, пока люди не потревожат их покой. Первый был Голодом, второй — Холодом, третий — Яростью, четвёртый — Страхом. Пятый, судя по гулу земли и мраку, что сгущался вокруг кургана, мог быть Тьмой — той, что гасит свет, что слепит глаза и душит надежду.

Он развёл костёр у подножия кургана, бросив в огонь щепотку зверобоя. Пламя вспыхнуло слабо, дрожа на ветру, и Всеслав сел, глядя на рунный камень. Руны шевелились, указывая на вход — узкую щель у основания, заросшую сухой травой. Он чувствовал: пятый был там, под землёй, и его пробуждение уже началось. Трава вокруг кургана была чёрной, как уголь, а воздух стал густым, пропитанным запахом гнили и чего-то старого, как сама пыль.

— Ты близко, — тихо сказал Всеслав, поднимая взгляд.

Земля дрогнула. Камни на вершине кургана сдвинулись, и из щели у основания пополз чёрный дым — не дым, а тьма, густая и живая, что шевелилась, как змеи. Из неё поднялась фигура — высокая, широкая, с телом, что казалось вырезанным из ночи. Глаза её были черны, бездонны, как ямы, а вокруг головы клубилась тьма, как венец. Руки были длинными, с когтями, что блестели, как обсидиан, и голос, когда он заговорил, был низким, тяжёлым, как удар молота о камень.

— Ты пришёл, охотник, — сказал он. — Я ждал.

Всеслав встал, вскинув копьё. Без амулета Перуна грудь казалась пустой, но он не дрогнул.

— Назови себя, — сказал он, и голос его был твёрд, как железо.

— Я — Тьма, — тварь шагнула ближе, и земля под её ногами почернела. — Пятый из семи. Мои братья звали меня Пожирателем Света. Ты убил их, но меня не возьмёшь.

— Зачем ты здесь? — спросил Всеслав, бросая в тварь щепотку полыни. Дым дрогнул, но Тьма не отступила.

— Чтобы погасить вас, — ответил Пятый, и его глаза вспыхнули, как чёрные звёзды. — Голод ел плоть, Холод замораживал кровь, Ярость сжигал кости, Страх ломал души. Я гащу свет. Вы, люди, боитесь тьмы, потому что в ней нет надежды. Я — конец всему.

Всеслав сжал копьё. Он чувствовал, как тьма ползёт к нему — не просто мрак, а сила, что давила на глаза, что сжимала сердце. Костёр мигнул и погас, оставив только слабый свет звёзд. Тьма шагнула ближе, и её когти полоснули воздух, оставляя чёрные следы, как трещины в небе.

— Уходи, — сказал Всеслав. — Или я отправлю тебя к твоим братьям.

Тьма засмеялась — звук был глубоким, как гул земли, и резал уши, как скрежет камня.

— Попробуй, охотник, — сказал он. — Но сначала посмотри на меня.

Земля задрожала, и из тьмы поднялись фигуры — не тени душ, как у Страха, а сгустки мрака, что принимали форму зверей: волков с чёрными глазами, медведей с когтями из ночи, птиц с крыльями, что гасили свет. Они бросились к нему, молча, и их движения были быстрыми, как ветер.

Всеслав ударил копьём, пробив грудь первому волку, но тварь растворилась, как дым, и собралась снова. Медведь ударил лапой, и охотник отскочил, рубанув топором. Лезвие прошло насквозь, но тьма вернулась, рыча без звука. Птицы спикировали сверху, их крылья гасили звёзды, и Всеслав бросил в них факел, что вытащил из углей. Огонь вспыхнул, рассеивая их, но Тьма лишь смеялась.

— Ты не можешь их убить, — сказал он. — Они — часть меня.

Всеслав бросился к твари, но тьма сгустилась, и он потерял её из виду. Когти полоснули по спине, оставив жгучий след, и охотник упал, вонзив копьё в землю, чтобы не рухнуть. Твари из мрака окружили его, их глаза горели, как чёрные угли, и Всесlav понял: Тьма не бьёт силой — она душит, слепит, отнимает волю.

— Ты мой, — шепнул Пятый, появляясь из мрака. — Сдавайся.

Но Всеслав не сдался. Он выхватил из мешка последний сушёный гриб, поджёг его и бросил в тварь. Дым поднялся едким столбом, и Тьма зашипела, отступая. Огонь разогнал мрак, и охотник увидел вход в курган — узкую щель, из которой тянулась тьма. Он знал: там её логово.

— Ты не спрячешься, — сказал он, шагнув к щели.

Тьма взревела, и земля задрожала. Всеслав прыгнул внутрь, падая в темноту, что была гуще ночи.

Тьма обрушилась на Всеслава, как волна, что топит лодку в бурю. Он падал в щель кургана, чувствуя, как воздух густеет, становясь холодным и липким, словно паутина, пропитанная сыростью. Ноги ударились о твёрдый камень, и он рухнул на колени, сжимая копьё, чьё древко было скользким от его собственной крови. Подземный мир пятого Древнего был не похож на предыдущие логова — ни воды, как у Страха, ни льда, как у Холода, ни огня, как у Ярости. Здесь царил мрак — бесконечный, живой, шевелящийся, как дыхание огромного зверя, что спит под землёй. Факел в его руке мигнул, пламя сжалось до крохотного огонька, дрожащего, как последний вздох, и Всеслав понял: свет здесь был чужим, ненавистным этому месту.

Он поднялся, оглядываясь, хотя глаза видели лишь пустоту. Тьма была не просто отсутствием света — она была плотной, осязаемой, словно стены из чёрного дыма, что давили на грудь, проникали в лёгкие, заставляли кашлять. Пол под ногами был неровным, усеянным осколками костей и камней, что хрустели под сапогами, как сухие листья. Всеслав провёл рукой по земле, ощущая холод, что пробирал до костей, и заметил слабое свечение — тонкие нити мха, что цеплялись за трещины, едва видимые в этом мраке. Рунный камень на шее пульсировал, обжигая кожу через рваную рубаху, и его тепло было единственным якорем, что держало разум в этой бездне.

Где-то впереди раздался звук — низкий, скрежещущий, как камни, что трутся друг о друга, смешанный с глубоким гулом, что поднимался из-под земли. Всеслав напрягся, сжимая копьё сильнее. Рана на спине, оставленная когтями Тьмы снаружи, ныла, кровь пропитала повязку из мха, и каждый шаг отдавался болью. Но он не остановился. Он не мог. Четверо Древних пали от его руки — Голод, Холод, Ярость, Страх, — и пятый был следующим. Если он сдастся, тьма вырвется наружу, поглотит степи, леса, деревни, и всё, что он защищал, исчезнет в её чёрной пасти.

— Ты пришёл, охотник, — голос пятого Древнего эхом разнёсся вокруг, тяжёлый и низкий, как стон земли, что пробуждается от векового сна. — Добро пожаловать в мой дом.

Всеслав шагнул вперёд, держа копьё наготове. Его глаза привыкли к мраку, и он начал различать очертания — смутные, искажённые, как тени в кривом зеркале. Пол поднимался к центру, где клубилась тьма, густая и живая, словно сердце этого места. Он бросил щепотку зверобоя в факел, надеясь разогнать мрак, но дым растворился, не оставив следа, и огонь мигнул, угасая ещё сильнее.

— Покажись, — сказал Всеслав, и голос его был твёрд, несмотря на усталость, что сковывала тело.

Тьма ответила смехом — глубоким, резонирующим, как раскат грома в пещере, что отдавался в костях. Из мрака выступила фигура — высокая, широкая, с телом, что казалось вырезанным из самой ночи. Её глаза горели чёрным, бездонным светом, глубоким, как ямы, что ведут в бездну. Вокруг головы клубилась тьма, как венец, шевелящийся, живой, а длинные руки с когтями, что блестели, как обсидиан, не касались земли — тварь парила, словно мрак был её крыльями. Лицо её было скрыто, но Всеслав чувствовал: оно смотрит, проникает в него, ищет слабость.

— Я здесь, — сказал Пятый, и его голос стал ближе, резче. — Но ты не увидишь меня. Ты ослепнешь, прежде чем поднимешь своё жалкое копьё.

Всеслав бросил ещё одну щепотку полыни, но тьма поглотила её, не дрогнув. Он ударил копьём, целясь в глаза, но лезвие прошло насквозь, не задев плоти, и тварь рассмеялась снова, её голос эхом отразился от невидимых стен. Мрак сгустился, гася факел до уголька, и Всеслав почувствовал, как тьма ползёт к нему — не просто отсутствие света, а сила, что давила на разум, что сжимала сердце, что шептала о конце.

— Ты не можешь ранить то, чего нет, — сказал Тьма. — Я — мрак в твоих глазах. Я — ночь в твоей душе.

Мрак закрутился, и из него поднялись фигуры — не тени душ, как у Страха, а сгустки ночи, что принимали форму. Волки с чёрными глазами, медведи с когтями из мрака, птицы с крыльями, что гасили даже слабый свет уголька. Они двинулись к нему, молча, и их движения были быстрыми, как ветер, что гонит пыль по степи. Всеслав рубанул топором, рассеивая первого волка, но он собрался снова, рыча без звука, и когти полоснули по руке, оставив холодный след. Медведь ударил лапой, и охотник отскочил, вонзив копьё в его грудь. Тьма растворилась, но вернулась, окружая его, и птицы спикировали сверху, их крылья гасили последние искры.

Он бросил уголь из факела в стаю, и слабый свет вспыхнул, рассеивая их на миг, но тьма сомкнулась снова. Бой был хаотичным, бесконечным. Твари лезли из мрака, их когти оставляли следы на камне, а глаза горели, как чёрные угли, что тлеют в ночи. Всеслав бился молча, сохраняя дыхание, но их было слишком много. Он чувствовал, как силы уходят — раны кровоточили, ноги дрожали, и каждый удар отдавался болью в плече. Тьма давила, не давая дышать, и он понял: Пятый не бьёт когтями — он душит, слепит, отнимает волю.

— Ты устал, охотник, — сказал Тьма, паря над ним, его голос был ближе, резче. — Твоё тело слабеет. Твой свет гаснет. Я вижу твою кровь, твою боль. Ты не выстоишь.

Всеслав упал на колено, копьё вонзилось в камень, чтобы не рухнуть совсем. Твари отступили, но мрак сгущался, заполняя всё вокруг. Он видел только глаза Пятого — чёрные, бездонные, что смотрели в его душу, выискивая трещины. Тьма шептала, и её голос был не один — десятки, сотни голосов, что звали его, что смеялись, что плакали. Он слышал крики матери, погибшей в огне, стон отца, зарубленного упырем, смех Добрыни, что затих в горах, шепот Млады, что ушла к реке.

— Ты один, — шепнул Тьма. — Ты слаб. Ты проиграешь.

Всеслав стиснул зубы, чувствуя, как разум мутится. Тьма была повсюду — в глазах, в ушах, в крови. Он видел деревню своего детства — горящие избы, дым, что душил его, мать, что кричала его имя. Он видел Добрыню, падающего под когтями Ярости, Младу, чьи глаза были пусты, как у русалки. Топор выпал из рук, копьё дрожало, и тьма сомкнулась, гася последний свет.

— Сдавайся, — сказал Пятый, его когти блестели в мраке. — Стань частью меня.

Но Всеслав вспомнил слова деда, что звучали в его памяти, как далёкий гром: "Тьма сильна, пока есть что гасить. Дай ей свет, и она отступит". Он выхватил уголь из факела, поджёг остатки трав в мешке — полынь, зверобой, сушёные грибы — и бросил их в тварь. Огонь вспыхнул слабым, но ярким светом, разрывая мрак, и Тьма зашипела, отступая. Твари из ночи закричали, их формы исказились, растворяясь в дыму, и Всесlav встал, сжимая копьё.

— Ты не конец, — сказал он, бросаясь вперёд.

Копьё вонзилось в грудь Тьмы, пробив тень, и из раны хлынул чёрный дым, что вонял гнилью и смертью. Тварь взревела, и мрак задрожал, стены кургана затряслись, как от удара молота. Всеслав ударил топором, отсекая руку, но она выросла снова, искажённая и дымящаяся. Тьма схватила его за горло, когти вонзились в кожу, и охотник почувствовал, как холод сковывает тело, как тьма проникает в разум.

— Ты мой, — прошипел Пятый. — Шестой ждёт.

Всеслав вырвался, рубанул топором по глазам, и Тьма взвыла, отпуская его. Он бросил в тварь последний уголь, и свет вспыхнул, разрывая мрак. Курган затрясся сильнее, камни падали с потолка, и Тьма рухнула, растворяясь в чёрной пыли, что оседала на землю, как пепел.

— Пятый… — прошептал он, исчезая. — Но шестой… близко…

Всеслав побежал к выходу, чувствуя, как земля оседает под ногами. Камни падали, мрак гас, и он выскочил наружу, упав на сухую траву степи. Курган обвалился с глухим грохотом, погребая логово Тьмы под тоннами земли, и тишина вернулась, холодная и тяжёлая, освещённая слабым светом зари.

Он поднял рунный камень, чувствуя, как руны шевелятся под пальцами, указывая на север. Шестой ждал, и его сила уже шевелилась где-то вдали — в лесах, у рек, где земля была сырой, а тени длинными. Всеслав  сжал кулак, чувствуя, как кровь капает на траву. Пятый был мёртв, но слова твари эхом звучали в голове: "Шестой близко".

***

Ночь прошла в степи у остатков костра. Всеслав сидел, перевязывая раны свежей травой, что нашёл у ручья неподалёку. Мрак больше не давил, но усталость сковывала тело, как цепи. Он смотрел на рунный камень, чувствуя его тепло. Север — там, где леса смыкались над реками, где тени были длинными, а земля сырой. Шестой был там, и он будет сильнее, чем Тьма, сильнее, чем Страх.

Он вспомнил лица тех, кого потерял — отца, Добрыню, Младу, — и их голоса, что шептались в тенях Страха. Они были мертвы, но их смерть давала ему силу идти дальше. Он не знал, сколько ещё сможет выстоять, но знал: если остановится, Древние победят. Шестой и седьмой ждали, их голод рос, и каждая победа лишь приближала последнюю битву.

На рассвете он встал, затушив костёр. Ветер нёс пыль по степи, но где-то вдали раздался новый звук — низкий, как вой ветра, глубокий, как стон земли, что пробуждается от сна. Всеслав  сжал копьё, чувствуя, как боль в теле отступает под холодной решимостью. Шестой просыпался, и охота продолжалась.

Он шагнул на север, оставив курган позади. Трава шуршала под ногами, и рунный камень вёл его вперёд, к новой тени, что поднималась из глубин.

Продолжение следует..