О помощи свыше⁠⁠

В минуты особенно безвыходных ситуация я прибегала к крайнему средству: вставала на колени у дивана и глядя на бабкино благословение на гвозде просила строго белорусского бога – помоги.

Одна из ситуаций была не то что бы крайней, но – пограничной.

Стремилась к полному ауту.

Я увольнялась с одной работы и уходила на другую. Увольнялась красиво, по истечении срока контракта. Начальник, много-много лет обращавшийся со мной как с серийным убийцей мотающим пожизненный срок в его частной тюрьме, сделать ничего не мог.

Кроме как, не заплатить.

Меня напоследок лишили премии, отказали в компенсации и удержали все надбавки. А на новой работе, в риэлтерском агентстве, труд оплачивался по системе «процент от добытого охотой». Без оклада.

Трезво рассудив, что сразу на мамонтов охотиться я не смогу и даже трофейные зайцы косяком ко мне не побегут, а жить на что-то надо – я решила молиться.

Занять было - не у кого, продать – нечего, оставалось только обращение к суровому бабкиному богу через прямой портал над диваном.

До тех пор, пока совсем затекли ноги я шептала – «Господи, помоги» и приводила ему доводы того, что я сама не справлюсь. Ещё называла конкретную сумму помощи. Исходя из биологического минимума семьи из трёх божьих душ: женщины, девочки-подростка и пожилого кота.

И он помог.

То ли от жалости к нам, то ли в благодарность за знание «Богородица дева, радуйся», а может, от неоспоримости доводов нищеты.

Бог бабки Оли спас нас троих от голодной смерти. Он дал чёткий путь как это сделать.

На коленях, на полу, меня внезапно осенило, что икона-благословение представляет культурную ценность для антикваров. Оставалось их найти и продать её.

Всё.

Дальше было совсем просто.

Сняв с гвоздя деревянную доску в чеканном окладе я убедилась, что в таком состоянии ни до какого антиквара я её не довезу.

Или довезу – но составляющими: труха и гвозди вместе, а оклад - отдельно. Маловероятно, что кто-то даст много.

Жалостливый бог бабы Оли за ночь нарисовал мне пошаговый план действий. И даже послал все составляющие компоненты.

Ключевым звеном была Марина-реставратор.

В соседнем райцентре был музей деревянного зодчества со среднедневной посещаемостью 0,3 экскурсанта. В его штате, кроме директора, билетёра и рабочего по обслуживанию придомовых территорий, была ставка реставратора на которой числилась Марина.

При целом Советском Союзе радиактивное облако с Чернобыльской АЭС пролилось стронциевым дождём именно над этим районом, часть деревень пришлось срочно отселять в большие и чистые города. Отселяемые исповедовали старообрядчество и власть решила создать музей из покинутых вещей в бывшем цехе бывшего мясокомбината. Мало того, в надежде на иностранные экскурсии и самоокупаемость музея, власть отправила заявку на единицу реставратора.

Марину родина распределила в районный музей из московского ВУЗа на совершенно пустяковый оклад и наверно, необъятное поле деятельности.

У Марины была самая бесполезная специальность в десятитысячном райцентре. И - практически неоплачиваемая. Муж-экскаваторщик, трое Марининых детей, корова и куры – именно так и считали.

Другой работы по специальности для Марины в радиусе пятисот километров не было.

По богопосланному телефону музея я договорилась о личной встрече с Мариной. И привезла бабкино благословение в коробке из-под зимних сапог бережно завёрнутое в махровое полотенце.

Марина очень волновалась – это был первый и последний случай спроса в её жизни на профессиональные услуги реставратора. Двадцать лет жизни в райцентре, куры, огороды и нищета превратили выпускницу художественного училища имени памяти 1905 года в серенькую тётеньку неопределённых лет.

На всякий случай она принесла диплом.

Не вдаваясь в лишние подробности я объяснила: это наследство. И мне надо сделать так, чтобы его можно было перевозить без коробки и полотенца. На дальние расстояния.

Марина распеленала наследство, достала набор щипчиков и сняла оклад. Из набора специальных терминов я запомнила только: левкас, поморская школа и столпник.

Благославляя нынешним содержимым обувной коробки бабка рассказывала мне что некая тётка её бабки была настоятельницей некого женского монастыря и это Сергий Радонежский.

А ещё – что в отечественную войну итальянские солдаты предлагали поменять икону на мешок зерна. Значит, она ценная. Всё.

Маринино мнение несколько расходилось с семейной легендой. По её словам, это был Нил Столбенский полученный при разграблении мужского монастыря. Старообрядец и молчальник в серебряном окладе и ужасном состоянии.

Но – ценная она точно, говорила Марина. И делала круглые глаза.

Посмотрев на лучшее трикотажное платье реставратора и туфли (со свадьбы с мужем-экскаваторщиком в лихие девяностые) я не смогла мысленно перевести ценность в какую-либо валюту.

Мы договорились на пятидесяти долларах за работу. Марина назвала цену шепотом и не глядя мне в глаза.

Когда я сказала «Да» она радостно предложила сделать бонусное бесплатное заключение по иконе на бланке музея, с печатью и за подписью директора.

(Шоколадку директору она купит сама.)

Меня всё устроило и через неделю я забрала освежённую икону в потребном состоянии и заключение с синей печатью и ветвистой подписью.

Вывезенная мной контрабандой (в сумке из-под ноутбука) икона была продана вместе с заключением в антикварную лавочку на московском Арбате за сорок тысяч рублей.

Больше никто не дал.