НЕВЕСТА И КАМЕНЬ ВДОВ \ КАМЕНЬ ВДОВ (Глава 6 - часть2)⁠⁠

***

Только за все прожитые вместе годы Юрка ни разу жене не сказал, как сильно любит ее. Слов не находил правильных. И решил поведать о чувствах доступным ему языком. Ювелир достал из надежного загашника два оставшихся драгоценных камня и долго вглядывался в волшебную игру света и тени, которую тут же затеяли минералы.

- Эх, Петр Федосеевич, горькая тебе выпала доля. Суров ты был, на руку спор и горяч. Но справедлив. Земля пухом. Ты не серчай, что камни себе оставил. Некому их передать было. Весь твой род на корню народный ураган выкорчевал.

Повинился, погрустил. И оставил на приступочке только александрит. Тот продолжал загадочно подмигивать, рождая в изумрудном оке красные всполохи.

- Как Марфа моя - внешне спокойная, а внутри ярким огнем горит. Да и во сне кафтан на супружнице переливался красным и зеленым. В руку сон! Сотворю брошь из серебра, чтобы у самого сердца носила.

Несколько дней не выходил Юрка из мастерской и к себе никого не пускал. Измаялась Марфа. Никак в толк не могла взять, что опять приключилось с мужем. Она было сунулась в первый вечер зайти - так нет, мягко под локоток взял и выпроводил за порог. Глиняную мису с едой велел оставлять под дверью. Настращал не тревожить до тех пор, пока сам не выйдет.

Через три дня появился Юрка в горнице, истово перекрестился на красный угол, а потом обессиленный повалился на полати спать. И снова, как в пору жуткого бегства из Пермской губернии, одна рука была судорожно стиснута в кулаке. Проснулся лишь к вечеру следующего дня. Просветленным и словно очистившимся от скверны, если какую и носил внутри себя. Обнял жену, усадил ее к себе на колени и с трудом разжал до немоты сведенный кулак. Марфа ахнула, пораженная увиденным. Благородное червленое серебро мягко обволакивало самоцвет. А тот смотрел в самую душу, волнуя и пробуждая любовь к красоте.

Видно, судьба решила, что Юрка все долги раздал. Трагедия настигла семью на следующий день. Говевший несколько дней Юрка на радостях, что смог наконец рассказать жене о своей глубокой любви, что сотворил настоящее чудо из куска руды и камня, пошел в кабак и с задором напился. Домой возвращался в ночи, весело горлопаня песни. Топот копыт сзади расслышал не сразу и дорогу роскошной барской карете уступил не так расторопно, как следовало.  Колеса занесло на ухабе, экипаж нервно дернуло.

- Осторожнее, олухи. Жить надоело? – раздался властный окрик. Из окна высунулся раскрасневшийся человек в дорогой дорожной одежде, породистое лицо его исказилось гримасой гнева.

Дюжие молодцы, бывшие в услужении, не на шутку перепугались хозяйского недовольства. А кто виноват? Кто оплошал? Не они же! А вон тот выпивоха, завалившийся в придорожную пыль. Это он застил путь и барина не уважил. Холопы соскочили с козел и с большим умением плетками отстегали промедлившего Юрку. Били в два кнута, живьем сдирая кожу. Остановились лишь, когда выдохлись. Барин все это время с брезгливым любопытством посматривал из кареты в окошечко на учиненную экзекуцию и одобрительно кивал. Бросили исполосованное с открывшейся местами живой плотью тело в дорожной пыли и резво поскакали дальше. Подумаешь, наказали нерасторопного пьянчугу. Выживет – впредь ему наука будет. Издохнет – туда и дорога. Не человек – шелупонь. Не жаль.

Юрку нашли ближе к утру, когда неясный свет слегка выделял тени из сумерек.

Марфа самоотверженно выхаживала любимого мужа, богу молилась до немоты в коленях. Но не выходила и не вымолила. Юрка прометался в беспамятстве несколько дней, исхрипелся вновь возродившимися приступами жесточайшего кашля и умер в глубоких потемках с засохшей кровяной пеной на обкусанных губах.

***

И осталась вдовая Марфа одна с крошечной дочкой Елизаветой на руках. Судьба вдовы ювелира и девочки затерялась в горниле последующих насыщенных потрясениями и лишениями десятилетий. В революционные годы приходили ее раскулачивать. Но женщина жила настолько скромно, что и экспроприировать было нечего. Красноармейцы тщательно обыскивали весь дом, перевернули все с ног на голову, разнесли чуть не по бревнышку пристройку, в которой раньше была мастерская, но никаких богатств так и не нашли.

Куда делся рубин, который с такими лишениями сберег Юрка, не известно. Бесследно канул во времени.

А драгоценную брошь – последнее и единственное признание талантливого ювелира в любви - Марфа сохранила. Ирония судьбы, но обрамленный в серебро редчайший александрит в трудные времена вновь был законсервирован в грязи и нечистотах, как и в пору бегства из Пермской губернии. Женщина завернула подарок мужа в пропитанную разогретым парафином тряпицу, положила в деревянную шкатулку и зарыла в сарае в закутке, где держала кур. Никому и в голову не приходило искать богатство под преющим сеном, смешанным с куриным пометом. Тощих домашних птиц приходившие раскулачивать Марфу большевики регулярно изымали и даже не догадывались об истинном сокровище, сныканном под щедро распространяющим миазмы непотребством. Потрясающая брошь, не тронутая и не замеченная, ждала своего часа.

Пролежала шкатулка с семейной реликвией почти четверть века в земле. Марфа свою драгоценность больше никогда в руках не держала: сначала боялась даже заглянуть в тайник, а потом вдруг поняла, что нет надобности доставать на божий свет подарок любимого. Достаточно, что память бережно хранила каждую черточку лица Юрки, каждый завиток броши.

Марфа порой закрывала глаза и воскрешала в воображении образ мужа. Она словно снова видела его субтильную фигуру с сильными и переплетенными выпирающими жилами руками ювелира, выразительные серые глаза с солнечной искоркой, взлохмаченные русые волосы. Она мысленно разговаривала с Юркой, рассказывала ему свою жизнь, какой умницей растет дочь, перенявшая ее любовь к языкам. Делилась с ним своими страхами и надеждами. Мечтала, как вырастет Лизонька и станет преподавать в школе детям. Встретит единственного человека, выйдет за него замуж и обязательно родит сероглазого мальчонку с копной непослушных русых волос. Марфа точно знала, кого из внуков будет тайно любить больше всех. Она заклинала судьбу, чтобы бабья доля Лизаветы продлилась долго, и не повторилась родительская трагедия. Марфа, по-девичьи смущаясь и краснея, шептала так и не сказанные при жизни мужа слова любви.

- Так рвется к тебе моя душа. Снятся сны, что ты живой. Будто мы с тобой прожили долгую и счастливую жизнь. Видела тебя седым, лицо светлое и такое родное. Годы сделали тебя только краше и милее моему истосковавшемуся сердцу. Каждая морщинка – радость или несчастье, прожитые нами вместе, бок о бок. Мы сидели на завалинке у мастерской и тихо согревались в ласковых солнечных лучах. Молчали. Не обмолвились ни словом. Но говорить и надобности не было. Вместо уст разговаривали наши сердца.

До самой своей смерти женщина не снимала черный плат с головы, храня безвременно ушедшему Юрке строгую верность. Старость согнула ее, исчертила исхудавшее лицо глубокими бороздами, но не лишила воспоминаний и острого ума. Перед смертью Марфа рассказали Лизавете о тайнике и подробно описала, как найти правильное место.

Юная дочь хоронила мать с чувством глубочайшей скорби и вселенского одиночества. Ей казалось, что вместе с Марфой ушла жизнь из дома. Стены словно потускнели и потемнели. Елизавета немилосердно мерзла каждый вечер, до тропической духоты топила печь и куталась в старую пуховую шаль Марфы, но никак не могла согреться. Она с маниакальной одержимостью ушла в изучение языков, вновь и вновь штудируя оставленные матерью в наследство книги. Пока однажды вечером решительно не взяла в руки лопату, не прошла в сарай и не стала копать.

Острое лезвие лопаты уперлась в какой-то предмет. Лиза руками разгребла землю и увидела почерневшую чем-то пропитанную ткань. Развернув толстое полотно, она обнаружила шкатулку. Несколько мучительных минут не решалась поднять крышку. Сидела на земле и позволяла слезам бесконечно катиться по щекам. Перед глазами стояло такое дорогое и такое одухотворенное в своем спокойствии лицо матери. Потом все же заглянула в шкатулку и увидела чем-то пропитанную сложенную в несколько раз холстину. Девушка развернула материю и замерла. Удивительная серебряная брошь весомо холодила и гладила ладонь. Необыкновенный камень загадочно мерцал, завораживая сложной игрой цвета. На дне шкатулки лежал еще один сверток материи. На колени Елизаветы из грубой ткани выпала старая фотография. Девушка с удивлением узнала в молодой настороженной невесте свою мать. Рядом стоял смурной и очень недовольный худощавый парень. Лиза догадалась, что это ее отец. Смутно девушка вспомнила, что когда-то снимок стоял в красном углу – на самом почетном месте. А в неспокойные времена тихо и незаметно исчез. Девушка поняла, что мать припрятала в шкатулке самое ценное, с чем боялась расстаться. Под дагерротипом хранились сложенные листки. Девушка узнала каллиграфический почерк матери. Это были письма. И каждое Марфа написала своему Юрке. Лишь несколько секунд Лиза колебалась, а потом решительно развернула первый чуть побуревший от лет листок.

- Здравствуй, любимый мой супруг. Лизонька растет как сказочный ребенок – не по дням, а по часам. Она уже топает своими крепкими ножкам по дому. Так завораживает ее чудесный смех. Словно оживает ставший мертвым после твоей кончины дом. Стыдно и страшно сознаться, но я ведь чуть непростительный грех не сотворила – чуть руки на себя не наложила. Не мил белый свет без тебя. Остановила от последнего шага Лизонька. Она зовет меня, тянет ко мне свои крошечные руки в ямочках, и страшные тени, затаившиеся в углах дома после твоего безвременного ухода, отступают. Они не уходят совсем, но и власти надо мной в присутствии дочки не имеют. И я могу дышать. Не полной грудью. Рвано и тяжело, но могу. Лизонька так похожа на меня. Все ищу в ее личике твои черты, но не вижу. Жаль, что ты не оставил мне себя маленького. Если бы у нее были твои серые глаза. Но нет. Дочка смотрит на меня зелеными – такие же вижу и в зеркале. Ты знаешь, я все же повесила зеркало в комнате. Нет за ним двери в другой мир, не прячутся внутри призраки. Я была такой наивной, что верила в бабкины россказни в юности. Теперь с годами и с утратами беспричинные страхи прошли. Боюсь одного – потерять Лизоньку. Отвлеклась, душа моя. Я же о дочке тебе обещала поведать. Она смышленая. Такая сообразительная. Я с ней много говорю и по-английски, и на немецком. Спасибо графине за ее доброту и науку – помню языки до сих пор. Тем и кормимся – учу детей в школе. Лизонька уже лепечет русские и иностранные слова. Злые соседки ее не понимают и называют полоумной. Темные совсем. Так беспокоюсь из-за нашей доченьки ежеминутно. Пусть ей выпадет счастливая доля.

Прямо в сарае, не поднимаясь с земли, под неверным светом тусклой маленькой лампады Елизавета узнала о страшной ночи ночного бунта, о полном опасности и нужды путешествии из Пермской губернии в Иваново, о жизни и смерти своего отца. Последнее письмо Марфы было совсем коротким.

- Лучшая жизнь оборвалась вместе с твоей смертью, бесценный мой супруг. Если бы не Лизонька, не убоялась бы руки на себя наложить. Прожитые годы меня немного смирили с утратой. Я знаю, что скоро уже встретимся. Я чувствую смерть у своей кровати. Болезнь, печаль и тоска по тебе гнут к земле. Узнаешь ли ты меня? Я ведь теперь как старуха. Болезнь меня согнула и обезобразила. А ты все так же молод и красив. Захочешь ли встретиться с такой сущей уродиной? Я верю в нашу любовь. Верю, что под страхолюдством, которое нарисовала на лице болезнь, ты узнаешь меня прежнюю – молодую и красивую. И будешь так же любить, как раньше. Мне не страшно умирать. Я так устала жить без тебя. Страшно дочь без доброго родительского присмотра в миру бросить. Но у меня нет больше сил длить жизнь. Болезнь меня совсем высосала. Господи, так страшно Лизоньку оставлять одну в целом свете. Несмышленая она еще совсем. Пусть у нашей Лизоньки жизнь будет легче. Пусть ей достанется то счастье, которое нам с тобой судьба недомерила.

Девушка в задумчивости держала чуть пожелтевшие страницы в руках.

- Когда это мама писала? Ах, да. Заболела она тяжело. Слабела с каждым днем, волосы у нее тогда клоками стали выпадать. Думали, уже не выходится. А она выдюжила и поднялась. Вот значит, что ее в этом мире удержало. Страх за меня. Спасибо, мама!

***

Елизавета поднялась и прошла в комнату. Безобразные тени, обступившие ее после смерти матери, словно ослабили свою хватку. Девушка бережно разгладила на столе письма Марфы.

- Мама! Будто с тобой поговорила и чистой родниковой водой умылась. Кажется, я теперь смогу дальше жить. Благодаря тебе и папе. Ваша любовь спасает меня.

Она достала чистую ученическую тетрадку и, усевшись за стол, записала: «Вот и не стало мамы».

В этой тетрадке потом появится еще много записей. Таких же лаконичных, но емких. Вторую запись сделала через несколько месяцев. Лиза поведала дневнику о взволновавшей ее встрече.

- Торопилась в школу. Зима немного отступила, утомилась вымораживать белый свет. Весна тут же воспользовалась усталостью зимы и выглянула теплым ласковым солнышком сквозь густую серую пелену туч. На дорожках образовался скользкий лед. А я ничего не замечала. Так спешила. Оступилась и упала на какого-то юношу. У него такая хорошая улыбка и милые глаза.

В тот месяц новые отметки в тетрадке стали появляться почти каждый вечер. Девушка, не имея возможности поговорить с Марфой о своей новорожденной любви, делилась с дневником.

- Он ждал меня на том же месте на следующий день! Подошел и предложил проводить до школы. Было так неловко. Ученики видели и перешептывались. Я совсем засмущалась и неуклюже попрощалась. Он, наверное, больше не придет.

- Гриша не обиделся и встретил меня у школы сегодня вечером. Да, его зовут Гриша. Мы неспешно гуляли по городу. От запаха весны и следа не осталось. Снег сыпал, кружил пушистыми хлопьями. Думалось, что весь город укрылся под белым покрывалом и нас от посторонних любопытствующих глаз спрятал. Совсем промерзла, но было так хорошо. С Гришей тепло и светло, мама. К чему бы так?

- Когда всем сердцем ждешь человека, это любовь? Мама, мне так сейчас не хватает твоего мягкого голоса, твоих успокаивающих все мои маленькие и большие беды рук.

- Мама, я выхожу замуж. Я больше не одна в целом мире.

- Это секрет. Даже Гриша еще не знает. Мама, я ношу малыша под сердцем! Как невозможно удивительно прозвучало. Я счастлива. Сегодня была у врача, и она подтвердила, что жду ребенка. Так волнительно, когда Гриша поймет, что нас уже фактически трое.

- Девочка, мама. У тебя внучка. У нее наши зеленые глаза. Назвали Катенькой.

- Катенька растет самым чудесным ребенком на всем белом свете. Больше ни у кого нет таких мягких ручек и нежных пяточек. А как она улыбается, мама. Как ангел! Гриша очень любит дочку. Ночью всегда сам укладывает ее спать. Долго укачивает на руках у самого сердца и тихонечко поет ей на ушко колыбельную. А потом еще не сразу кладет в кроватку, все с рук не хочет отпускать.

В дневнике Елизаветы была сделана еще одна единственная запись.

- Сегодня погиб мой Гриша.

Кате было всего три года, когда счастливую семью настигла трагедия. Они втроем пошли в кино на вечерний сеанс. Лиза нарядилась в лучшее платье - зеленое в белый горошек. Завила светлые волосы, отливающие благородным золотом. Чуть подкрасила колдовские зеленые глаза и усилила природную яркость губ. Впервые достала семейную брошь, на которую и дышать-то боялась. А в этот вечер так захотелось быть эффектной! Она прикрепила брошь к платью, александрит сразу же зажегся различными оттенками.

- Как же мне повезло! Ты очень красивая. Даже в кино теперь идти неловко – тебя же все примут за какую-нибудь кинозвезду. Куда мне, простому работяге, до такой сногсшибательной мадемуазель, - и Григорий картинно поклонился, делая вид, что взмахивает украшенной длинным пером широкополой шляпой.

Лиза довольно улыбнулась, чуть облизнула губы и ухватила лукаво смеющегося мужа под локоть. В приподнятом настроении они вышли из дома. Вечер был по-летнему теплый. Мирно и уютно стрекотали кузнечики. Небо постепенно накрывалось бархатистым чернильным покрывалом. Еще очень бледная луна гордо выкатила чуть щербатый диск. Единственный горящий на улице фонарь мягким и робким светом выхватил из полутени очертания знакомых до мелочей домов. 

Супруги увлеклись кинолентой, с живым интересом следили за перипетиями героев. А маленькая Катя на середине фильма уснула, свернувшись уютным котенком в глубоком кресле. Счастливые родители решили не будить малышку. Лиза нежно обняла трогательное тело дочери, взяла на руки, в очередной раз поразившись, насколько дочка еще крошечная и невесомая. Шли по дороге по тихому вечернему городу, погружающемуся в полупрозрачные сумерки, и шепотом планировали, как в выходные купят лимонада и колбасы с хлебом, возьмут с собой вареную картошку и поедут в загородный парк на природу.

Когда проходили мимо старинного особняка с возносящимися колоннами и изящными балкончиками, Григорий внезапно почувствовал укол беспричинной тревоги, переходящей в панику. Мужчина стал нервно озираться, а потом замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Он пытался понять, откуда появилась уверенность, что опасность скользит за его семьей шаг в шаг. Лиза тоже приостановилась, заметив, что муж задержался, вопросительно посмотрела. А острый слух мужчины в это мгновение уловил какое-то змеиное шуршание и потрескивание. Тело среагировало быстрее, чем пришло понимание. Спасая любимых, он оттолкнул жену с малышкой на руках в сторону.

Лиза почувствовала сильный толчок, который отбросил ее вперед. Женщина больно впечаталась в стену дома, свезла кожу на локте. Падая, боялась лишь одного - придавить Катеньку. Лиза даже не попробовала сгруппироваться и жестко рухнула на спину, стукнувшись затылком о камни мостовой. Дух вышибло, в глазах помутилось, но крепко спящая Катя зато даже не проснулась, лишь встревоженно и плаксиво всхлипнула. Мир вокруг в это мгновение резко утратил цвет и звуки. Окружающая картинка стала вязко-серой, пронзительная тишина накрыла женщину. Она медленно повернула голову, чтобы попросить мужа помочь подняться. Ее взгляд натолкнулся на густое пыльное облако, за бетонной взвесью слабо угадывалась груда кирпича.

- Откуда взялся кирпич? - отрешенно пронеслось в голове. – И почему весь мир стал ватно-бесцветным?

Она закашлялась и слабо позвала мужа. Гриша всегда такой предупредительный и заботливый почему-то не бросился помогать. И только тогда женщина разглядела, что любимый неподвижно лежит среди обломков битого кирпича весь присыпанный белесой взвесью.

- Гриша, парадный костюм испорчен. Так жаль, - заторможено подумала Лиза и снова позвала супруга.

Гриша пристально, не мигая, смотрел на нее. Лиза отказывалась верить. Не могло случиться ничего непоправимого. Вот сейчас он сморгнет оцепенение, скажет, что все в порядке. Но любимый муж лежал, не шевелясь. А взгляд становился стеклянным.

***

- Сегодня погиб мой Гриша, - хриплым голосом дочитала Анна дневник своей бабки. Слезы градом катились из глаз Татки, в груди занозой засела щемящая боль.

- Мама, как же так? Почему мы все такие несчастные?

Анна ничего не ответила. Мерные удары старинных часов отсчитали положенное время, словно придавая дополнительный вес горестной тишине квартиры, где две женщины только что заново пережили далекие смерти родных людей.

В это время ноутбук, диссонируя с печальной атмосферой на кухне, задорно тренькнул. Татка невольно скосила глаза – в мессенджер пришло сообщение от Данилы. Девушка поразилась тому, каким длинным оказалось письмо от любимого.

- Татушка, сегодня встречался с твоими закадычными друзьями. Они просили передать, что дико соскучились. Как и я впрочем. Но я сильнее скучаю, чем они.

- О ком это он? Ничего не понимаю.

- Прямо вижу сейчас, как ты в недоумении сборишь нос гармошкой и трешь висок. Наверное, задаешься вопросом, о каких друзьях я говорю. Не торопи, дай насладиться моментом. Ведь сейчас я живо представляю, что ты сидишь напротив и с нетерпением ждешь продолжение моего рассказа. Все! Больше не тяну кота за хвост. Не дуйся. Утром, как всегда, отправился на пробежку. Все время думал о твоем стремительном отъезде. Так и не понял, почему ты рванула в Иваново к маме. Надеюсь, причина не во мне. Но все равно беспокоюсь. Постоянно прокручиваю в голове наши последние встречи, разговоры. И ловлю себя на том, что выступаю в роли прокурора - виню себя за малейшие мелочи, во всем нахожу повод для твоей потенциальной обиды и выношу себе приговор. Отчасти спасает лишь бег. Сложно линчевать себя и одновременно следить за размеренностью дыхания. Татка, что ты с нами делаешь? Зачем этот побег? Я ничего не понимаю.
Хотя, прости - не о том хотел сказать. Вернусь к встрече с твоими друзьями. Я решил посидеть на лавочке, где произошла наша первая взрослая встреча. Твои приятели тут же поспешили ко мне. Они слетелись словно я им что-то задолжал. Принялись важно вышагивать рядом, высокомерно делать грудь колесом и сварливо высказывать свое недовольство твоим отъездом. А я к тому же не додумался взять с собой булку, так что выслушал от твоей пернатой братии все ее недовольство. Они заверили, что ты поступила совершенно правильно, бросив такого никчемного типа, который даже не догадывается прихватить с собой взятку для крылатой мафии. Единственное, что голуби не одобрили – то, что ты покинула и их. На меня даже попытались презрительно нагадить. Сизый бомбардир лишь чуть промахнулся. Продолжения прессинга крылатого гоп-стопа я решил не дожидаться, и поспешно ретировался. Татушка, я люто скучаю по твоему смеху и по твоему нытью. Я обожаю тебя любую. Возвращайся. Помни, что в одном городе без тебя тоскует покинутый принц без белого коня, но с большим букетом цветов. Я правда купил цветы. Не спрашивай, зачем. Наверное, надеялся, что ты не дашь цветам завянуть втуне и приедешь ко мне поскорее. Теперь сижу один в квартире с огромным нарядным букетом. Не жалеешь меня, сжалься хоть над цветами. Возвращайся ко мне и к цветам. Люблю и жду.

Татка грустно улыбнулась, а потом поглядела на четкий суровый профиль матери и решилась.

- Мама, ты никогда не рассказывала подробности, как умер папа. Я знаю, что его убили. Но что же именно произошло в тот день? Ты извини, что бережу старые раны. Мне правда важно, даже жизненно необходимо знать.

Она замерла, сердце глухо стукнуло и словно тоже застыло в ожидании. Анна не двигалась. Казалось, две женщины и старинный дом увязли в расплавленной смоле, пойманные в ловушку времени. Наконец Анна медленно, очень медленно поднесла к лицу руку и смахнула непослушную седую прядь, норовящую залезть в рот.

- Ты права, доченька. Наверное, пора выворачивать все страхи наружу и избавляться от них. Только утро вечера мудренее. Давай не будем на ночь глядя множить печали и доставать все скорбные семейные истории из шкафа. И так много трагедий на один день. Утром настанет новый, будет и вся правда о смерти Саши. Ничего не утаю. Обещаю.

***

Утром Наташа проснулась в теплом запахе жарящихся оладий. Мама, следуя давним славянским традициям, чертила магическую черту между смертью и жизнью, призывая в помощь самый мощный древнейший оберег – хлеб в виде маленьких золотистых пышечек. Девушка прошла на кухню. Анна сидела за столом. Мягкий утренний свет лился в окно и деликатно подсвечивал женщину. Татка с щемящей тоской поняла, как за последние годы сдала мать. Морщины, избороздившие ее лоб, стали архитектурными. Они, словно протоптанные тропинки, показывали, как мысли матери крутились вокруг невеселых событий. Это были тропки памяти - порой полные трагичных событий и переживаний. Наталья еще больше утвердилась в мысли, что должна дослушать историю камня вдов и своей семьи до конца. Она должна узнать главную печальную тайну своей жизни - как умер ее отец.

Никогда ни бабушка, ни мама не рассказывали, что именно произошло в ту роковую ночь. Бабушка лишь отводила глаза и говорила, что еще не время для страшных историй, что мозг ребенка не готов к правде. Татка, всегда ощущавшая себя рядом с матерью маленькой девочкой, даже боялась расспрашивать Анну. Лишь один раз на заре юности в сердцах она кинула матери обвинение, что та ее не любит.

- Ты и отца недостаточно любила, поэтому его и убили, - крикнула девочка в сердцах и тут же раскаялась в сказанном, но сделанного было не воротить назад.

Если бы Анна ее тогда ударила, если бы накричала на нее, у Татки появилось бы слабое оправдание своему поступку. Но мать лишь с болью поглядела на дочь и молча, ссутулившись, направилась к выходу из комнаты. Около двери она остановилась, несколько секунд в недоумении смотрела в одну точку, а потом подошла к Татке и как-то механично подняла руку. Девочка от испуга закрыла глаза, отшатнулась, уже ощущая жесткую пощечину на лице, сжимаясь от обжигающей боли. Но удара не последовало. Татка вдруг почувствовала мягкую ладонь, погладившую ее по голове. Девочка открыла глаза и поразилась увиденному. Мать не смотрела на нее, взор женщины был устремлен куда-то выше макушки ребенка. Она выглядела виноватой, на губах гулял призрак печальной полуулыбки.

- Все пройдет, родная. Все будет хорошо, - почти мертвым голосом прошептала Анна и вышла из комнаты.

Татке стало так стыдно и страшно, что она даже не решилась рассказать бабушке об этом случае. Мать явно тоже ничем не выдала. Это девочка поняла по ровному поведению бабушки, по ее лучистой заботе и теплоте.

Ни слова упрека не услышала она от матери. Ни грамма осуждения не ощутила в ее поведении. Стыд и боль грызли девочку живьем. Она готова была провалиться под землю, чувствуя, что своей неоправданной жестокостью предала и мать, и отца. Когда девочка совсем себя извела, и на нее стало жалко смотреть, обеспокоилась ничего не подозревающая Екатерина Григорьевна. Она несколько раз приступала с вопросами, но Татка лишь мотала головой. Как сознаться бабушке? Как лишиться ее доброты и любви? Как признаться, что она далеко не такой честный и порядочный человек, какой хотела бы быть.

В конце концов бабушка допыталась до правды. Женщина ахнула и закрыла рот руками. Вопрос: «Как ты могла?» - так и не сорвался с ее губ.

- Бабушка, поговори со мной. Кричи, бей, но не молчи. Не осуждай. Я и так уже много раз себя казнила. Совсем жить не смогу, если еще и ты меня осудишь, - девочка истерично кричала, размахивая руками, слезы градом лились из глаз.

- Я люблю тебя, - сказала бабушка, пытаясь прорваться сквозь застилающее внешний мир отчаяние девочки. - И мама тебя любит. Она простила все твои проступки - прошлые, настоящие и будущие - еще до твоего рождения. Ты поступила жестоко. Но, что было, то было. Уже не откреститься. А значит нужно принять ситуацию и идти дальше. Прости себя, и родительская любовь победит все обиды.

Девочка и женщина сидели на кухне в обнимку и плакали. Такую картину увидела вернувшаяся с работы Анна. Она сделала было шаг незаметно выскользнуть из помещения, но потом, словно на что-то решившись, шагнула в круг света.

- Нам нужно перелистнуть страницу. Так будет легче всем. А пока еще мы до конца не закрыли эту дверь тебе, Татка, необходимо знать главное. Я безмерно люблю тебя. Вы с мамой самые дорогие для меня люди. Обещаю, что расскажу тебе в подробностях о ночи гибели твоего папы. Пока еще не нахожу в себе сил, но обязательно со временем расскажу.

И вот это время настало. Татка, приехавшая домой за ответами, взяла оладушек в руку, вдохнула успокаивающий и защищающий от страхов хлебный запах и приготовилась слушать.