Недозаконодатели⁠⁠

Игла и Бублик

Сергей Сергеевич Сергин, клерк третьего разряда в Министерстве Гармоничного Скрепа, сидел в очереди к небезызвестному оракулу по кличке Вован. Офис Вована располагался на минус втором этаже бизнес-центра «Вавилон», прямо под фитнес-клубом «Вторая Щека». Вниз вела винтовая лестница, выложенная плиткой под малахит, которая при каждом шаге издавала звук падающих на пол медяков.

Вован — мужик в спортивном костюме с тремя полосками и двумя коронами на нашивке — сидел в кресле из искусственной кожи, которое называл «Дежавю». Он смотрел телевизор, где без звука крутили рекламу новой кредитной линейки «Американская Мечта 2.0: Предодобренный Рассвет».

Сергин пришел с ведомственной проблемой. Его отдел разрабатывал новый закон о молчании сверчков за печкой после одиннадцати вечера, но Сергину казалось, что он упускает какую-то метафизическую суть их общей работы.

— Слушай, Вован, — начал Сергин, усаживаясь на гостевой стул, набитый опилками чужих иллюзий. — Я седьмой год пишу законы. Но у меня когнитивный диссонанс четвертого уровня. Объясни мне как гуманитарию с доступом к бюджету: мы зачем-то создаем правила, которые физически невозможно не нарушить. Вот, например, закон о запрете дыхания на территориях объектов культурного наследия, пока идет дождь. Или указ о налоге на тень в солнечную погоду. Мы же сами плодим преступников, чтобы их потом героически ловить?

Вован почесал переносицу пультом от кондиционера и убавил громкость рекламы.

— Серый, ты в бублик видел?

— В смысле?

— Ну бублик. Дырка от бублика. Ты закон — это тесто. Мякиш. А гражданин — это пустота. Ты его тестом обмазываешь. Ему дышать нечем, он дергается. А мы ему говорим: «Ты чего дергаешься? Ты сам дырка, тебе по определению нельзя дергаться, ты должен быть статичен и кругл». И как только он дергается — мы его ловим за край и говорим: «Ты нарушил геометрию бублика, плати штраф».

Сергин задумался. В аналогии явно был изъян, но, как и все аналогии Вована, она стоила две тысячи рублей в конверте. Сергин положил конверт на стол. Вован, не глядя, смахнул его в выдвижной ящик, где, судя по звуку, шелестело еще полсотни таких же.

— Понимаешь, Сережа, — продолжил Вован, и глаза его стали похожи на две мутные капли перекисшей сметаны. — Государство — это не аппарат насилия. Это аппарат лицемерия, обеспечивающий сакральную вертикаль противоречия. Мы говорим: «Не укради». А потом вводим налог на воздух, который сам воздух и ворует. Мы говорим: «Подставь левую щеку». А сами бьем так, что левой щеки у тебя просто не остаётся, одна гематома, и подставлять нечего. В этом весь фокус. Мы создаем симулякр заповеди, а потом симулякр наказания.

Вован кивнул на телевизор. Там дама с ботоксным лицом, похожим на латексную маску, улыбалась и показывала новый смартфон «Скромность Прайм».

— Видишь? — спросил Вован. — Они продают «американскую мечту». Ипотека, тачка в кредит, пёс породы «лабрадудль», отдых в Турции по программе «Всё включено, кроме чести». Чтобы обладать этим, нужно нарушить закон «Не укради». Потому что честно заработать на квартиру-студию в человейнике можно, только если ты продашь свою почку или станешь депутатом. И то, и другое требует нарушения каких-то санитарных норм. И человек идёт, ворует, берёт откаты, врет. И мы его ловим. Но ключевой момент — мы хотим, чтобы он врал. Мы же сами придумали эту мечту. Мы сами нарисовали эту морковку перед носом осла. Если осёл дотянется до морковки — он станет свободным ослом, а нам это зачем?

Сергей Сергеевич почувствовал легкое жжение в районе третьего глаза. Обычно это означало начало мигрени, но сегодня это было похоже на просветление. В офисе напротив зашумел кулер — это был плач предков.

— То есть, — медленно проговорил Сергин, — закон «Не убий» работает только тогда, когда есть «американская мечта», которая заставляет убивать?

— Тепло, — кивнул Вован. — Смотри шире. Заповедь «Не убий» была написана пастухами, которые резали баранов и жгли города. Она была написана, чтобы её нарушали избранные. Когда тебе говорят «подставь щеку», это не про смирение. Это инструкция для тех, кто будет бить. Бьющий должен знать, что ты подставишь щеку. Это гарантирует его безнаказанность. Мы выдумываем законы, которые создают трение. Трение создает тепло. Тепло — это энергия Системы. Но если трение исчезнет, и все начнут жить по совести, Система просто остановится. Заглохнет. Как движок без масла.

Вован встал и подошел к аквариуму, стоящему в углу. В аквариуме плавала одна-единственная золотая рыбка, но вода была мутной и пахла перегаром.

— Смотри на неё, — сказал Вован. — Рыбка. Она думает, что живёт в океане. А живет в дерьме. Мы ей подливаем аммиак, чтобы она чаще болела. А когда она болеет, мы ее лечим. И она думает: «Какие вы, боги, заботливые». Если вода будет кристально чистой, рыбка просто сдохнет от шока. Её иммунитет заточен на борьбу с говном. Понимаешь? Закон — это аммиак. Наказание — лекарство. Нужность законодателя подтверждается наличием преступника. Если преступник исчезнет, законодатель останется без работы. Это диалектика.

Сергея Сергеевича осенило. Как будто в голове включился светодиодный фонарь дешевого китайского производства — ярко, но немного жужжит.

— Мы поощряем воровство, чтобы подтверждать нужность полиции. Мы поощряем убийство, чтобы подтверждать нужность тюрем. Мы поощряем ложь, чтобы подтверждать нужность пропаганды...

— Конечно, — Вован зевнул. — А ты думал, почему реклама говорит «будь скромным», показывая яхту олигарха? Это же шизофренический разрыв шаблона. Обыватель смотрит на яхту и понимает: «Чтобы быть скромным, нужно украсть миллиард и уехать в Лондон». Ему дают ложный вектор. Он начинает воровать на своем уровне — несет с работы скрепки, обсчитывает сдачу, врет жене. Совершает микроскопическое зло. Но в масштабах страны это зло складывается в огромный эгрегор Вины. А эгрегор Вины — это и есть цемент, скрепляющий общество. Если человек не чувствует себя виноватым, им невозможно управлять. А если он всегда виноват (потому что дышит на объекте культурного наследия в дождь), он всегда будет послушным.

Вован достал из кармана спортивных штанов пачку наличных — зарплату депутата, которую он конвертировал в визуализацию метафоры. Он вытащил пятитысячную купюру с видом Хабаровска.

— Вот смотри. На бумажке написано «Билет Банка России». Написано «Пять тысяч рублей». Там есть водяные знаки и радужная нить. Это симулякр. Если я подойду к ларьку и попытаюсь купить шаурму, мне скажут: «Вован, это фантик, иди проспись». Но если это сделает миллион человек с такими же бумажками — шаурма будет стоить пять тысяч рублей. Закон работает так же. Если один нарушит закон — он преступник. Если закон нарушают все — закон становится обычаем. Но государство всё равно наказывает одного из ста, выборочно, как удар током в эксперименте с крысами. Это держит остальных девяносто девять в тонусе.

Сергей Сергеевич вспотел. Он понял, что вся его работа — это создание условий для неизбежного грехопадения. Они — садовники, выращивающие Древо Познания Добра и Зла, чтобы потом продавать яблоки с этого дерева втридорога и выписывать штрафы за то, что огрызки брошены не в ту урну.

— А как же любовь? — тихо спросил Сергин. — Сострадание? Будда говорил...

Вован резко перебил:

— Будда говорил то, за что ему платили. Вернее, не платили, поэтому он был одиноким принцем, который сбежал из дома. Наша задача — сделать так, чтобы бежать было некуда. Мы пишем закон о запрете нищеты, не давая беднякам денег. Мы пишем закон о любви к Родине, наказывая за прогулки по газонам. Мы создаем матрицу, в которой Нео — это не избранный, а бомж, спящий в кессоне станции метро, потому что наверху ввели комендантский час для лиц без определенного ареала обитания.

Вован выключил телевизор. Реклама «Американской Мечты» схлопнулась в точку. В тишине стало слышно, как в аквариуме рыбка пускает пузыри. Она читала на поверхности воды мантры, но пузыри лопались, превращаясь в звук «оммм», смешанный с запахом тухлятины.

— И что мне делать? — спросил Сергин. — Уволиться?

— Зачем? — удивился Вован. — Если ты уволишься, твоё место займёт дурак, который будет писать законы с грамматическими ошибками, и тогда лодка перевернется. Ты должен остаться. Но осознанно. Ты — винтик в механизме уробороса. Ты пишешь закон, запрещающий кушать себя за хвост, но форма хвоста такова, что не кушать его можно только выплюнув. Вот и вся технология.

Сергей Сергеевич встал. Ноги были ватными. Ему казалось, что он прошёл инициацию. Он понял Великую Тайну Канцелярии.

Закон — это игла.

Гражданин — это вена.

Наркотик — это чувство защищенности.

Но наркотик вводится ровно в тот момент, когда игла рвет вену.

Боль и кайф смешиваются в крови, и человек уже не отличает истязание от милости.

Выходя, Сергин задержался в дверях:

— Вован, а ты сам кто? Мудрец? Пророк? Полковник ФСБ?

Вован грустно улыбнулся, и впервые за вечер его лицо стало человеческим, напомнив лик херувима с облупившейся фрески.

— Я, Сережа, никто. Я — баг в системе. Ошибка в программном коде. Я тот, кто видит строчки кода, но не может их изменить. Я просто комментарий на полях, написанный уставшим программистом. Меня не должны были читать пользователи.

Сергин вышел на улицу. Москва встретила его запахом горелого сахара и мокрого асфальта. На огромном билборде висел плакат «Живи по совести. Вторая щека — уже на подходе. Рассрочка 0%». Под плакатом стоял мент с дубинкой и смотрел на часы. У него кончалась смена.

Сергин подошел к переходу. На светофоре горел красный. Машин не было. Ни одной. Пустая дорога, залитая неоновым светом аптеки «Горздрав».

Он сделал шаг на проезжую часть. Запрещающий сигнал. Мелкое, микроскопическое нарушение. Тень его пересекла белую полосу, нарушив сразу три регламента: о безопасности движения, о запрете передвижения в неположенном месте и, автоматически, о налоге на тень.

Где-то в серверной Министерства Гармоничного Скрепа щелкнуло реле. Капнула капля кармического бензина в бак Системы.

Сергин улыбнулся. Он нарушил закон. Значит, законодатели будут нужны и завтра. Он сохранил им работу.

В нагрудном кармане завибрировал смартфон. Пришла смс: «Сергей Сергеевич, напоминаем, что сегодня в 23:59 заканчивается срок подачи декларации о соответствии внутренних убеждений внешнеполитическому курсу. Штраф за молчание — 100 000 рублей или расстрел в подворотне по гуманитарным соображениям. С уважением, Департамент Чистой Совести».

Сергей Сергеевич вздохнул, развернулся и пошел обратно в офис, мимо урны, на которой было написано «Для окурков и мечт». Он снова ничего не понял. То есть понял, но этого было недостаточно. Потому что истина, как сказал бы Вован, похожа на дырку от бублика. Ты можешь её видеть, можешь в неё пролезть, но съесть ты её никогда не сможешь. А за попытку пролезть — штраф.