На Роза Давидовна. Историчка⁠⁠

- Элен Рапаэлна, - голос Заура был непривычно торжественен, - суда пасатри!

Он стоял перед учительским столом в своем замурзанном пиджачке и заштопанной майке, и его огромные глазищи сверкали победным блеском.

- Эт ти..вас прынес. Всо вас, - величественно изрек мой рыцарь.

Я опустила глаза и ахнула - перед ним стояла огромная корзина цветов - розы, георгины, астры, лепестки которых были выкрашены золотой краской. Ручка корзины была перевита траурной лентой, и он нее отчетливо пованивало.

- Заур, ты опять был на кладбище? Зачем? Не дай бог, папа узнает.

Отец Заура, высокий молчаливый азербайджанец, нещадно драл сына за каждое посещение кладбища, куда предприимчивый ребенок любил наведываться за поживой - на могилах иногда можно было найти что-то съестное. Была середина девяностых. Дети нередко ходили полуголодными, а родители впадали в отчаяние от невозможности их накормить.

Отец Заура на русском знал одно слово - "гордость". Им он и пытался объяснить свои действия, когда однажды на улице я вырвала у него из рук ревущего малыша. Это уже потом я узнала, что маленький несуразный гномик - ученик 4 класса моей школы.

Мы встретились с ним в пятом классе. С первого же дня он, в память о случившемся, стал моим верным рыцарем - бдил за порядком в классе, первым бросался с салфеткой ассистировать мне у страшной солярковой печки - ими тогда отапливались кабинеты, протирал и полировал листья большого фикуса у учительского стола к моему приходу. А когда инспектор ТОНО, слушавшая мой урок, позволила себе ответить на звонок мобильного, Заур, возмущенный до глубины души, сказал ей назидательно: "Молчи, шамашечи ченчин!", чем обеспечил себе вечную любовь всего педколлектива. Возмущенная дама долго интересовалась, что делает ребенок с таким уровнем знания языка и развития в нашей школе, требовала перевести его в коррекционную, на что наша завуч, отхохотавшись, заявила, что мы своих фашистам не сдаем. Неведомыми путями эта новость докатилась до Заура, и Роза Давидовна немедленно получила свою порцию признательности и любви.

Но в тот день Заур на кладбище не был.

- Элен Рапаэлна, школа рядом мусор ченчин красиви цвиточки палажил. Заур спросил: "Можна, я учитлница забираю? Мой учитлница нада цвиточки, он обрадываица". Он сказал: "Да", Заур забрал. На!

Он светился от радости, гордости и.. облегчения. Непослушный язык не давал ему высказать ту благодарность и любовь, которая бушевала в его сердечке - в сердце настоящего человека, и эта корзинка ... Да будет благословенна память покойного, невольный дар которого так помог моему мальчику. Я осторожно вынула из корзины увядшую розу и расцеловала его в обе щеки.

- Спасибо за эту красоту, Заур. У меня никогда не было такого красивого цветка! Я поставлю его в самую лучшую вазу. А остальные цветы давай подарим еще кому-нибудь - ведь ты же хочешь порадовать и других учителей?

Малыш просиял.

- Да! Роза Давидовна!

Но Роза Давидовна в тот день уехала на совещание. Он прождал ее до пяти вечера - маленький, сосредоточенный, молчаливый, не выпускающий из рук свое сокровище, несмотря на все уговоры сердобольного сторожа. В начале шестого за ним пришел отец. Мальчик сдал пост после долгих уговоров родителя. Перед уходом он вынул из портфеля листок и вывел на нем старательно: "На Роза Давидовна (историчка)".

Роза Давидовна правила школой железной рукой. В четверть девятого она появилась у школы и обнаружила у дверей одинокую фигурку. Поздоровавшись с Зауром, она поднялась в свой кабинет. Ученик следовал за ней робким хвостиком. Распахнув дверь, она поморщилась. Заур, забежав вперед, заглянул ей в лицо и тревожно поинтересовался:

- Что, Заур какашка покушаль?

Завуч остолбенела, но через секунду, поняв, что имел в виду ребенок, изрядно смягчивший фразеологизм из уважения к учительнице, непедагогично улыбнулась. Ободренный Заур, сделав широкий жест в сторону тихо тлеющего великолепия, гордо, совершенно по-царски произнес:

- Тебю! - И вышел из кабинета.

Роза Давидовна подошла к корзине, прочла записку, оставленную мальчиком, и ...расплакалась.

Через полчаса, когда мы вошли в учительскую, она уже смеялась.

Недавние слезы выдавали только сильно покрасневшие глаза. Мы хохотали, слушая её эпопею - рассказывать она умела. Закончив, она посмотрела на нас - стайку учителей-второгодков, своих учениц, и внушительно сказала: "Чтобы помнили всегда, с кем дело имеете!". И погрозила нам пальцем.

Мы запомнили. Двенадцать лет спустя, покупая огромный букет черных роз, я посмотрела на Тамрико. Она, заметив мой взгляд, все поняла и шепнула одними губами: "На Роза Давидовна. Историчка".

И наши девочки, стоявшие вокруг, уже не смогли сдержаться. Обнявшись, мы плакали в голос прямо посереди улицы...

Умирают мои старики,

Мои боги, мои педагоги,

Пролагатели торной дороги,

Где шаги мои были легки..

Угасают большие огни

И гореть за себя поручают

Орденов не дождались они -

Сразу памятники получают. /Борис Слуцкий/.

(с) Елена Петросян (Тбилиси)