Мысли дождя.⁠⁠

Историю эту я услышал в одном из моих многочисленных путешествий по Транссибу. Меня всегда привлекали поезда, принимая в моем сознании образ конкретизированного носителя бесконечности прямой и дискретности времени. Теория относительности, переведенная в степень бытового сознания: в каком бы часовом поясе ты не находился – внутри вагона время всегда московское. Мир, живущий своими законами – маленькая пародия на наше существование, втиснутая в рамки четырех полок. Кратковременное соседство – неожиданно образованный социум. Я уже давно перестал знакомиться с попутчиками, если только они не навязывали мне знакомство, но и тогда я старался сводить общение к минимуму. Пытался выработать иммунитет к «эффекту купе», который, по-видимому, и заставил моего соседа заговорить.

Два дня я был предоставлен самому себе: попутчики сошли в Тюмени, и вот ночью, когда поезд набирает максимальный ход, словно стараясь обогнать само время и вырваться из тесной сетки расписания, когда вагон трясет и болтает, а под полом раздается неприятный скрежет, когда станционные фонари мелькают за окном молниеносной фотовспышкой вспарывая на мгновение темноту спящего купе, мое уединение было нарушено. Проснулся я в тишине, обычно кажущейся непривычной, когда долгое время находишься в дороге: поезд стоял на какой-то из многочисленных станций. Где-то хлопнула дверь, за тонкими перегородками раздались шаги – типичные внутренние звуки вагона во время ночной остановки. Послышался осторожный стук. Я, не вставая с полки, дотянулся до замка, впустил пассажира, сморщившись от яркого света из коридора, бьющего в глаза, и снова откинулся на подушку, наблюдая сквозь сетку ресниц полуприкрытых век. Что-то было в его внешности такое, что я сразу про себя окрестил его «чокнутым профессором» и знаете, как впоследствии выяснилось, я был недалек от истины…

Обычное вагонное утро, очередь в туалет - все торопятся успеть до санитарной зоны, закрашенное стекло, рассеянный утренний свет, холодный воздух, грязный унитаз, вкус зубной пасты, трясущийся стучащий пол, кипяток из титана, чай с бутербродами, курица в фольге, вареные яйца, помидоры, соль в спичечном коробке.

Подчиняясь собственному правилу, я не начинал разговора, да и сосед мой, похоже, отвечал взаимностью – он сидел в углу что-то черкал в засаленном блокнотике, бормоча себе под нос. За окном проносились унылые пейзажи, придавленные тоскливо-серыми ватными облаками, висящими так низко, что казалось весь мир, сжался до размеров какого-нибудь вокзала. Начался дождь, и только первые капли прочертили косые линии на стекле, мой сосед вдруг вскочил, резко рванул вниз защитный экран и задернул шторы…

- Простите, вы не против? - он был очень бледен, лоб его покрылся испариной, выглядел он так, словно что-то его напугало до смерти. Я пожал плечами: у каждого свои тараканы в голове и не имеет смысла их ворошить. Тем более, что из-за непогоды, в купе было темно и я все равно уже давно зажег светильник в изголовье…

Прошло еще какое-то время, я погрузился в чтение мистико-физиологического Сорокина и вдруг мой свихнутый попутчик заговорил. Ровным скрипучим голосом, глядя в пустоту перед собой, и вроде как бы даже и не обращаясь ко мне…

- Вы никогда не задумывались, почему дождевые капли ложатся на поверхность определенным образом? Что это воздействие ветра, неровностей принимающей плоскости, сила земного тяготения или проявление на практике теории вероятностей? Мы люди, заперли себя в рамках физических законов, ограничили свое восприятие и оказались заложниками собственного заблуждения, имя которому – наука. Все что противоречит нашим знаниям, по нашему же разумению не существует или не должно существовать. Но что произойдет, если однажды мы узнаем, что открытые нами законы существования и взаимодействия материй – всего лишь верхушка айсберга? Если под темной водой незнания скрыты такие тайны, которые не подчиняются никаким правилам, никаким законам природы.

Минут пять я пытался не обращать на него внимания, но потом закрыл книгу и, бросив ее на полку-сетку, стал слушать.

- По специальности я лингвист, широкого профиля. Спектр изученных мной языков простирается от древнего иероглифического письма, до жаргона растаманов. Я посвятил этому всю свою жизнь, я читал лекции в крупнейших университетах мира, у меня было все: семья, деньги, известность… и все это рухнуло, только потому, что однажды по дурацкому стечению обстоятельств я застрял на метеорологической станции в горах на три месяца. Я был в экспедиции. Меня пригласили консультантом по расшифровке письменности одного из примитивных скифских племен. В горах произошел обвал, перегородило русло горной реки, где-то обрушилось что-то еще, и еще… Станция на которой мы нашли приют находилась в месте экранирующем радиоволны… В результате мы оказались отрезанными от цивилизации. Тупое ожидание, действовало на нервы. Безделье выматывало душу. Припасов нам хватило бы на год. Аппаратура работала в автономном режиме. Мы оказались бесполезными придатками к технике, малоэффективными, медлительными потребителями ее услуг. И вот однажды, смотря в исчерканное каплями косого дождя окно лаборатории, я, чтобы развлечь себя, смеха ради, предположил возможность существования перевода этих косых размашистых строк. Пришлось отречься от годами накопленных знаний метеорологов и физиков, и принять условность за аксиому. Что ж, это была, какая никакая пища для ума, источенного ожиданием, и великолепная возможность отвлечься от ситуации, в которой мы оказались… Честно признаюсь, я не ожидал достичь каких-либо результатов. Потребовался весь мой лингвистический опыт и сотни точнейших зарисовок залитых водой стекол, чтобы нащупать принцип появления линий и капель. Особенности климата в месте расположения станции были таковы, что дождь шел практически каждый день, поэтому материала у меня было достаточно. Я подсунул эту идею, как занимательную шараду, нашей команде, под благовидным предлогом тренировки лингвистической группы. Если бы я мог знать, что развлечение окончится кошмаром! Мы устанавливали на улице стекла под разными углами и в разных направлениях, пытаясь найти закономерности появления этих косых линий и рваных зигзагов. Получающиеся узоры мои помощники ежедневно дублировали и заносили в компьютер. Прекрасно осознавая, что это безумие – тщетная попытка упорядочить хаос природы и втиснуть его в рамки человеческой логики, мы, тем не менее, не останавливались. И вот спустя две недели, мне удалось ухватить крохотные отголоски строгой системы в том, что любому бы показалось простой мешаниной из нечетких геометрических фигур. Еще раз повторяю, я и не надеялся, найти хоть малейшее рациональное зерно в изначальном хаосе. Даже обнаружив, подчинение этих безликих линий определенным закономерностям, я был уверен, что выдаю желаемое за действительное. Эти «письмена дождя» в моем воображении, могли оказаться чем угодно: от письма «Здравствуй, дорогая Машенька», до рекламы «Пейте Кока-колу»…

Время шло. Мы понимали, что нас ищут, но от этого становилось только хуже. Единственный выход из каменистой котловины с отвесными стенами, завален рухнувшей скалой, а сверху нас плотным ватным одеялом накрывают облака, проливающие вниз потоки воды. Каждый день балансируешь на грани между надеждой и отчаянием… Ну так, вот. Время шло, и, подвергнув самому тщательному анализу накопленный материал, мы уже не могли закрывать глаза на то, чем это являлось. Да, отбросив хаотичное нагромождение случайностей, мы нашли, то, что искали. Четкие линии, рваные линии, короткие черточки, длинные пересекающие – это, несомненно, был язык. Но чей? Кто мог подобным образом передавать информацию, и для кого?! Нам предстояло это выяснить. Тут потребовались все мои знания как лингвиста. Методом проб и ошибок, как слепой на ощупь я пробирался сквозь дебри, чуждой грамматики. Язык этот был архаичен и изящен – глаголы действия, предлоги принадлежности, отсутствие союзов и приставок. Он был настолько, оригинален и необычен, что не имел аналогов ни в одном языке нашего мира. Полная абстракция и никакой конкретики. Миллионы значений любого из слов. Мне не хватало понятий – не существовало в человеческом сознании таких, которые хоть отдаленно соответствовали бы им в оригинале. Почти абсолютная невозможность перевода, только раззадоривала меня – это был вызов мне. Мне лингвисту с мировым именем… Раскрыв принципы грамматического построения, я начал с огромным трудом, практически наобум, искажая и коверкая смысл составлять словарь… Но тут нас, наконец, нашли метеорологи… О нашем возвращении с гор, вы наверное могли прочесть в газетах, эта была известная история… А потом, мои коллеги, мои собратья по несчастью, мои помощники, вдруг отвернулись от меня, заявив, что поддались моему безумию и позволили себе пойти на поводу у помешанного, только для того, чтобы окончательно не сойти с ума в атмосфере гнетущего ожидания и хоть чем-то занять время. Но мне уже было все равно. Тайна языка дождяных писем, полностью поглотил меня. Я оставил практику в Университете, и в одиночку отдался исследованиям. Как одержимый, я не замечал ничего вокруг. От меня ушла жена. Дети перестали со мной разговаривать. Все знакомые смотрели на меня как на психа, и в результате я оказался исключенным из привычного существования человеческого общества. Я остался один. Но для меня это ничего не значило, ибо уже долгие годы, мою жизнь составляли только дожди и их тайнопись. И я добился своего. Я раскрыл эту тайну. Наше мышление оставляет крохотный почти неразличимый временный след на коре головного мозга; мысли дождя оставляют след на наших окнах, на земле, на деревьях, на всем, что попадается им. Да, мир дождей имеет свой разум, и как наши мысли являются электрическими разрядами в нервной ткани, так и эти письмена оказались отражением мыслящего… не могу сказать существа… мыслящей материи. Я гордился тем, что я первый и единственный в мире человек, который знает, о чем думает дождь! Наивный, тщеславный глупец! Мое открытие стало моим проклятием, ибо, постигнув глубины чуждого сознания, я утратил покой. Если бы вы знали, то, что открылось мне, вы бы уже никогда не смогли от страха спокойно спать по ночам. Раньше в молодости, глядя на подсвеченные солнцем облака, наслаждаясь их красотой, я размышлял, не являются ли они высшим уровнем бытия, некоей иной прекрасной, непостижимой для нас жизнью, вопреки ограничивающим физическим законам, для которых они лишь «сгущенный воздух». Я не так уж и ошибался. Это действительно жизнь непостижимая для нас, но не прекрасная, а жуткая, чуждая, лишенная каких бы то ни было понятий о красоте и эстетике. Жизнь, существующая изначально, еще до появления человечества, примитивная, агрессивная и опасная. Нам не под силу постичь ее или подчинить, также, как и нет никакой возможности втиснуть ее в узкие рамки известных нам законов мироздания. Она бесконечна, медлительна и агрессивна, человеческая возня для нее, не больше чем для нас, труд муравьев… Ведь, что для нас возня этих букашек? Мы сосуществуем рядом, совершенно независимо, до тех пор, пока, например, к вам в постель не проберется муравей и не укусит вас… Тогда… вы его просто раздавите пальцем.

Однажды ночью, когда собиралась гроза, когда далекий несмолкающий гром, похож на шум канонады, где-то за горизонтом, а в звенящем от безветрия, воздухе разлито электричество и предощущение первого удара, несколько капель упало на оконное стекло моей лаборатории, прочертив всего восемь линий, тотчас же загудела видеокамера, затрещал жесткий диск моего компьютера и на мониторе высветился текст. Всего несколько слов… - и он показал мне страничку из блокнота, исчерканную косыми линиями. Ниже маленькими корявыми буквами был написан перевод…

- В ту же ночь, я сжег все бумаги, касающиеся моих исследований, разбил аппаратуру и ушел. С тех пор я бегу. Переезжаю из города в город. Постоянно. С места на место. Бегу от дождя и, главное… он бросил короткий взгляд, на закрывающий стекло экран, - от забрызганных окон.

Я так и не нашелся, что ему сказать. А ночью, когда я, наконец, уснул: дорожная болтанка, вспышки фонарей и шум в коридоре на станциях, вызывают у меня стойкую бессонницу, он сошел на одной из разбросанных по всей стране станций подобных той, на которой и сел в поезд. Наверное, дождь кончился.

Обычное вагонное утро, очередь в туалет - все торопятся успеть до очередной санитарной зоны, закрашенное стекло, рассеянный утренний свет, холодный воздух, грязный унитаз, вкус зубной пасты, трясущийся стучащий пол, кипяток из титана, чай с бутербродами, курица в фольге, вареные яйца, помидоры, соль в спичечном коробке. Под вечер, за день до моего прибытия в точку назначения, на замызганное стекло окна купе упали несколько дождевых капель, прочертив восемь линий. Они были очень похожи на те, что я видел в затертой записной книжке моего попутчика. И мне кажется, я знал что они означают…