Мой троллейбус⁠⁠

Представляю вашему вниманию авторский рассказ, который до этого момента нигде не публиковался. С благодарностью за критику - поехали!

В детстве, в том самом детстве, когда я еще не ходил в школу, да и вообще особо никуда не ходил и ничем особо не занимался, меня со всех сторон окружал троллейбус.

Так получилось, что жил я в те годы у бабушки с дедушкой, в небольшом двухэтажном доме (злой язык сказал бы “в бараке”, но нет - дом был добротный, кирпичный) на дюжину коммунальных квартир, с двориком и беседкой, с деревянными сараями и помойкой во дворе, в далеко не центральном, но и не самом окраинном, фабричном районе города. Город тоже был (да и сейчас остался) небольшой, но тогда я об этом, как вы понимаете, не знал. Человек в пять или даже в шесть лет вообще мало что знает, это я вам скажу точно, с высоты нынешнего опыта. Но это не мешает ему понимать и чувствовать так, как не помешало бы и сейчас…

Почему я не жил с родителями? Тому виной квартирный вопрос. Не то, чтобы семья была какая-то неполная, скорее наоборот, полный комплект - и папа, и мама, и дедушка с бабушкой, и другая пара “бабы с дедом”, и даже разные двоюродные тетки и сестры - всех хватало. С избытком. А вот чего всем не хватало - так это жилплощади. Поэтому меня определили жить к родителям мамы - в их просторную, двадцатиметровую комнату в коммуналке в старом доме, где до того они жили всего лишь вдвоём - роскошь! Определили временно, пока моим не дадут свою квартиру. Это время затянулось на несколько лет моего детства.

Комната была большая. В ней, сразу у входа, помещался холодильник, рядом с ним - небольшой стол, за которым ели, дальше стояли две кровати и еще один стол, за которым не ели, но он выполнял важную роль - занимал место между кроватями. А еще там помещались “баба” и “дюдя” (то есть бабушка и дедушка) и я.

Тут надо отметить, что бабушку звали на самом деле Нина Степановна, а “дюдю” - Виталий Федорович. Однако тайна того, что у моих ближайших родственников есть имена, отчества и даже фамилии, открылась мне гораздо позже. Когда мне уже исполнилось семь, и было лето перед первым классом, и была уже своя квартира, в совершенно другом районе города, меня повели в школу. В школе я предстал перед строгой комиссией по приему детей в первый класс и, разумеется, комиссию эту с треском провалил - я не сумел ответить на вопросы “Как зовут твою маму? А папу? А бабушку с дедушкой?”. Пришлось нам с мамой учить и  репетировать ответы и идти на поклон комиссии еще раз, иначе мне грозило зачисление во вспомогательный класс. Это, конечно, было для меня огромным потрясением…

Однако, я отвлекся. Вернемся к троллейбусам.

Каждый день мы с бабушкой ходили встречать деда с работы. Для меня это было очень важное событие - оно как бы подводило черту под всем днём. Ну а для бабушки, очевидно, это была возможность погладить сразу двух зайцев - и мужа встретить, и с внуком погулять.

Мы выходили во двор. Во дворе стояла деревянная беседка. В ней на лавочках сидели соседки, лузгали семечки, смотрели на дверь подъезда и плевали себе под ноги, не отводя взгляд.

Бабушка улыбалась во все золотые, по тогдашней моде, зубы и ласково приветствовала их:
-- Здравствуйте девочки!
“Девочки” дружно отвечали:
-- Здравствуй, Нина, здравствуй!

Завернув за угол дома, за газовые баллоны, бабушка тихонько произносила “чтобы вы сдохли все…”. Она не любила соседок. Соседки не любили ее. Вообще в то время мало кто кого любил. Поколение, пришедшее с войны, где было нужно ненавидеть и убивать, продолжало по привычке ненавидеть - друг друга, и воевать - тоже друг с другом. И не сумело научить любить своих детей. Нам, их внукам, пришлось учиться самим.

Мы выходили на улицу и поворачивали налево.

Чтобы дойти до перекрестка улиц, нашей и Полянской, нужно было пройти мимо пары небольших домов. Дома были деревянные, серые, сильно вросшие в землю от возраста. Мы проходили нефтелавку - крохотный домик, больше похожий на будку. В ней торговали керосином, и так ее и называли - “керосинка”. Очередь за керосином, бывало, стояла на улице, внутри поместиться было негде. Потом проходили сомнительное место, где принимали пустые бутылки - впрочем, к вечеру оно уже было закрыто. Затем небольшой магазин, который назывался “Девятый”. И, наконец, выходили на перекресток.

По улице Полянской, пересекавшей нашу, ходил троллейбус! На троллейбусе дюдя ехал домой с работы, от таинственного “вечного огня” (для меня, разумеется, эти слова звучали как “из тридевятого царства”, то есть не имели ровно никакого смысла) до нашей остановки.

От угла до остановки еще нужно было дойти. Мимо пары очередных покосившихся и вросших в землю избушек, мимо большого дома. Этот дом я так и называл - “большой”, потому что он был просто огромный! Целых пять этажей! А длинный какой, вы даже не представляете… В те годы я не мог точно измерить его длину, сказав, к примеру: “шесть подъездов”, поэтому просто поверьте мне на слово - дом был большой и длинный.

И вот, наконец, дойдя до края “большого” дома, мы приходили на остановку. Рядом с ней стояла еще одна избушка, но не кривая, не косая, и не ушедшая под землю - а ладная, зеленая и даже нарядная. Бабушка всегда говорила мне - “смотри, это дом, который построили за один день!”. Я слышал, запоминал, но ничего не отвечал. Мне просто нечего было ответить на этот удивительный для всех, но совершенно непонятный для меня тогда факт: кто построил, зачем, почему за один день?

Ждать приходилось недолго. Сначала бабушка замечала шевеление троллейбусных проводов и говорила мне: “смотри, смотри, провода как ходят, наверное близко уже!”, а затем вдалеке по улице, где-то там, где стоят большие дома, где их там не один, а много, показывался он - троллейбус!

Как только троллейбус становился виден, начиналась веселая игра. Бабушка всматривалась вдаль, охала, жаловалась на плохое зрение и просила меня рассмотреть номер маршрута. Дескать совсем плохо вижу, глянь - наш ли едет? Нехитрая игра заканчивалась тем, что я торжественно объявлял “шестерка!”, а она удовлетворенно отвечала - “наш, наш, наверное дюдя твой там”. Хитрость этой игры была не в том, что таким образом она разучивала со мной цифры, а в том, что по этой улице только “шестерка” и ходила. Я об этом, конечно же, не знал.

Летом, когда вечером было светло, и улица была видна вдаль, троллейбус выделялся в редком потоке автомобилей своими размерами. Он был широк, плечист и высок. Образ завершали “рога”, устремленные к проводам. Зимой же, когда видимый мир сжимался до освещенного пятачка остановки, троллейбус выглядел как гигантский аквариум на колесах, полный света. Он неспешно приближался, становясь всё больше и заливая своим светом всё большее пространство вокруг, пока вдруг не оказывался прямо тут - на остановке. И тогда он становился совсем большим! Как “большой” дом? Нет, пожалуй, поменьше, но большим, всё-таки очень большим!

Распахивались двери, и мне навстречу шагал большой человек - мой дюдя. Он хватал меня на руки, поднимал к себе, целовал, осматривал, как будто видел первый раз и ставил назад, на землю.
-- Ну что, Вить?
-- Да нормально всё, Нин. Пойдем домой.
-- Пойдем.

И мы начинали обратный путь. К перекрестку и на нем направо. И домой. Мимо избушек, мимо магазина, мимо домика, в котором принимают посуду, мимо ”керосинки”, мимо беседки с соседками:
-- Здравствуй, Витя!
-- Здравствуйте!
…Да чтобы вы сдохли бы все, как через строй идёшь…

Меня всегда интересовало - куда же уходит троллейбус? На том перекрестке, где мы поворачивали к дому, он продолжал ехать прямо. Однажды я сумел сформулировать этот вопрос так, чтобы взрослые сумели меня понять: “Баба, мы домой идем, а троллейбус куда идет?”

Ответ был точным, но добавил к тайне еще и загадку: “На Знамя труда”.

Что такое “знамя” я примерно знал. Это флаг такой. Что такое “труд” - понимал с трудом, но уже мог написать это слово, оно было коротким и состояло из знакомых букв. Так из под моей кисти появился рисунок на тему “куда уходит троллейбус?” - прямоугольник с рогами и колесами направлялся к большому флагу, на котором было гордо начертано “ТРУД”. Взрослые рисунок комментировали скупо. Кажется, они не поняли его идею.

В доме, где мы жили, не было горячей воды. Еще там не было газа (только привозной, в баллонах) и канализации, что тоже добавляло неудобств, но всё же горячая вода была главным неудобством - приходилось ходить в баню.

В баню идти было далеко. Да еще и пешком. Баба, дюдя и я, летом - на своих ногах, зимой - в санках, закутанный в пальто и шерстяной платок, выходили из дома, шли направо, сворачивали налево, пересекали улицу Борьбы, где ходил троллейбус (кстати, это опять же была та же “шестерка”, но, конечно же, я об этом не догадывался) и двигались вдоль улицы Терешковой. Интересно, что наименование “имени кого-то” в просторечии так и не прижилось за все годы советской власти, и все говорили по-простому, через “какая”: нашу улицу, которая вообще-то была названа именем боевика и террориста Козуева, называли “Козуевой улицей”, а про улицу Валентины Терешковой говорили: “улица Терешковая, на Терешковой улице”.

“Терешковая” улица в своем начале была тихой, по ней не ездили ни машины, ни троллейбусы, хотя и стояли троллейбусные столбы, и висели провода. Тротуары были узкие, идти по ним с санками  - неудобно, поэтому наша зимняя процессия выходила на проезжую часть. Я ехал в санках, смотрел вверх и видел, как надо мной простираются покрытые снегом провода, по которым уже никогда не буду скользить троллейбусные рога - троллейбус отсюда ушел, он нашел другой путь и никогда не вернется…

Баню дед не любил. Он называл ее “каторгой”, прибавляя спереди некрасивое матерное слово. И действительно - нужно было сначала долго идти, по улице, где уже не ходит троллейбус, по ней же, но где он ходит, по другой - где его нет и не будет, плутать в лабиринтах безглазых фабричных корпусов, доходить до бани, стоять в очереди, мыться самому и мыть ребенка, одеваться и снова проделывать тот же путь домой - и всё это в свой законный выходной! Самая натуральная каторга. С тем самым матерным словом-эпитетом в начале, которое я привести здесь никак не могу.

Надо отметить, что я тоже не стал любителем бани. Наверное, это наследственное.

По нашей улице ходил автобус с гордым номером “Первый”. Это был старый желтый Икарус, который, как кажется, никогда не был новым - он сразу вышел из цехов завода ржавым и с неработающей задней дверью.. Ходил он настолько теоретически, что его называли “угадайка”. Он то ехал по нашей улице, то в объезд, то по расписанию, то как бог на душу положит. А еще у него, а точнее у его водителя, в любое время мог случиться обед - и тогда ждать его становилось и вовсе бесполезно.

Когда местным жителям требовалось поехать в центр города, имея гарантию уехать и доехать вовремя, они отвергали “угадайку” и шли на конечную остановку троллейбуса. Мы с бабой и дюдей исключением не были. Меня брали за обе руки и начинался недолгий путь - из двора (“Здравствуйте!” - “И вам не хворать, чтобы вы сдохли все!”) направо, доходим до перекрестка с улицей Задорина (какая? Задорина улица, на какой? на Задориной, - помните?), переходим дорогу, идем кривым переулком со странным названием “Красная слобода” - и вот она, конечная.

Конечная остановка представляла собой небольшую площадь треугольной формы. Посередине площади стоял памятник, изображавший рабочих, выковыривающих из мостовой булыжник. Вокруг же площади стояли разные дома. Дом чуть поменьше - это детские ясли, где работала моя бабушка. Дом чуть больше - детский сад, куда я недолго ходил (кстати, сейчас в этом здании размещается похоронное бюро). Ну и несколько жилых домов.

На конечной обычно стояло небольшое стадо троллейбусов: один только приехал и готовится отдыхать, пара-тройка уже отдыхают, пара собираются отправляться. Мы занимали место на остановке и начинали играть в игру, но не про “шестерку”, а в другую: нужно было угадать, какой из троллейбусов подойдет на посадку первым.

Вам может показаться этот вопрос странным и лишенным смысла - очевидно же, тот, что первый стоит, тот первый и подъедет? Но нет, не всё так просто. Во-первых на конечной было две параллельных линии проводов и троллейбусы могли обгонять друг друга. Во-вторых отдыхающий троллейбус вполне мог спустить рога и пропустить другой, стоявший позади него. Так что игра получалась достаточно интересной - можно было делать ставки, с азартом следить за движениями водителей троллейбусов и получать законный приз. Приз чаще всего доставался мне, и обычно это была карамелька.

Кстати, чуть не забыл сказать: конечная называлась “Знамя труда”. Конечно же, я никак не сопоставлял ее и то загадочное “Знамя труда”, куда уходила “шестерка”, и не осознавал, что это одно и тоже место. Да и кто в шесть лет сопоставляет и осознает такие сложные факты?

Как-то я стоял на окне и смотрел на улицу. Окно было большое, места хватало, а для удобства мне клали на подоконник небольшое одеяло и подушку, чтобы, если я утомился стоять и смотреть - я мог лечь и продолжать смотреть.

Была весна. Такая весна, когда еще есть снег, но уже понятно, что весна пришла окончательно - тепло, ручьи, лужи,  прохожие без шапок. Я смотрел на улицу и думал. Мысль шла примерно таким путем:
- На нашей улице нет троллейбуса.
- Но на соседних есть: там, где мы встречаем дюдю, там, где идем в баню, там, где идем на конечную.
- А еще есть улица, где троллейбус был, но его не стало.
- Значит троллейбус может появиться, ездить, а потом исчезнуть?

И тут, поняв, что я - на пороге великого открытия, я громко, почти закричав, задал вопрос, который внезапно всплыл в моем сознании:
-- Баба, а на нашей улице будет троллейбус?

Бабушка была чем-то занята. Она всегда была чем-то занята, собственно это и не должно удивлять - жизнь в комнате без удобств, с мужем и внуком, заставляла, как сейчас говорят “крутиться”. Поэтому, конечно же, она не стала сильно задумываться над моим вопросом и машинально ответила:
-- Да!

С тех пор я живу в полной уверенности, что однажды на каждой улице будет свой троллейбус. Нужно только дождаться!