Марк Твен. Рассказ собаки⁠⁠

ГЛАВА I



Отец мой - сенбернар, мать - колли, а я пресвитерианка. Так, во всяком
случае, объяснила мне мать, сама я в этих тонкостях не разбираюсь. Для меня
это только красивые длинные слова, лишенные смысла. Моя мать питала
пристрастие к таким словам. Она любила произносить их и наслаждалась тем,
как поражены и преисполнены зависти бывали другие собаки, как они
недоумевали, откуда у нее такая образованность. На самом деле все это было
показное, никакого настоящего образования у нее не было. Она подхватывала
ученые словечки в столовой и гостиной, когда в доме бывали гости, или в
воскресной школе, куда ей доводилось сопровождать хозяйских детей. И всякий
раз, услышав новое длинное слово, она без конца твердила его про себя,
стараясь удержать в памяти до очередного ученого собрания собак нашей
округи. Там она, бывало, бросит свое словцо, и, конечно, все, начиная от
сосунка, который в кармане поместится, до громадного бульдога, сокрушены и
озадачены. Успех вознаграждал ее за все усилия. Если среди нас оказывался
посторонний, он непременно проявлял недоверчивость. Едва опомнившись от
первого изумления, он тут же спрашивал, что значит это слово. И моя мать
отвечала, ни на секунду не задумываясь. Вопрошавший никак не ожидал этого,
он был уверен, что тут-то она и попадется, но посрамленным оказывался он
сам. Остальные только того и ждали. Им было заранее известно, как все
произойдет, у них был опыт по этой части. И все так восхищались, так
гордились ее ответом, что никому и в голову не приходило усомниться в его
правильности. Это вполне понятно. Во-первых, она отвечала быстро и без
запинки, будто говорящий словарь; а во-вторых, откуда, спрашивается, было им
знать, надувает она их или говорит правду? Ведь она была среди них
единственной эрудированной собакой. Однажды, когда я уже несколько подросла,
моя мать притащила откуда-то новое слово - "неинтеллектуальный" - и щеголяла
им на наших советах и собраниях, повергая тем всех собак в тоску и уныние. И
вот тогда-то я заметила, что на протяжении недели ее восемь раз спросили о
значении слова "неинтеллектуальный", и каждый раз она давала новое
определение. Это убедило меня в том, что мать моя обладает скорее
находчивостью, нежели эрудицией, но я, разумеется, о том промолчала.
У нее было всегда наготове одно словцо, которое выручало ее в
критический момент. Оно служило ей как бы спасательным кругом в минуту
бедствия: за него можно было ухватиться, когда волна вдруг смывала за борт.
Слово это было - "синоним". Иной раз она возьмет и снова притащит длинное
слово, которым производила эффект уже несколько недель назад и выдуманные
определения которого давно попали на свалку, и этим словом в первый момент
буквально огорошит чужака, если таковой среди нас присутствовал. Пока он
опомнится, она уже успеет про все забыть и повернет на другой галс. Поэтому,
когда он вдруг неожиданно окликнет ее и призовет к ответу, она на мгновение
подожмет хвост - парус повиснет (я это видела - я была единственной, кто
разгадал ее игру), - но лишь на одно мгновение, и вот парус снова поднят, и
ветер вновь раздувает его. Спокойная и безмятежная, как летний день, она
отвечает: "Это синоним трансцендентальности", - или изречет другое, столь же
богомерзкое, длинное, как змея, слово. Потом мирно отойдет и свернет опять
на новый галс - абсолютно, понимаете ли, невозмутимо. А тот, кто задал
вопрос, остался в дураках и весьма сконфужен. Остальные собаки, знавшие
наперед, как обернется дело, в унисон стучат хвостами по земле, и физиономии
у всех так и светятся неземным блаженством.
И не только слова - она, случалось, и целую фразу притащит, была бы
только достаточно громкая фраза, и блеснет ею по меньшей мере на шести
вечерах и двух утренниках. И, конечно, всякий раз истолкует по-разному. Ведь
мою мать привлекала лишь звучность сказанного, смысл ее не интересовал. К
тому же она отлично знала, что никто ее не разоблачит, ни у одной собаки не
хватило бы на то соображения. Да, моя мать была личность замечательная. Она
до того осмелела, что решительно ничего не боялась, так она была уверена в
невежестве остальных. Она даже бралась передавать нам анекдоты, которые
рассказывались за обеденным столом и вызывали столько веселья и смеха у
гостей и хозяев. Но, как правило, соль одного анекдота она пересыпала в
другой, отчего, конечно, не получалось ни складу, ни ладу. Досказав анекдот,
моя мать принималась кататься по земле, хохотала и лаяла как безумная, но
я-то видела, что она и сама удивлена, почему анекдот перестал казаться ей
забавным. Но все равно - ее слушатели тоже катались по земле и лаяли, втайне
стыдясь того, что решительно ничего не понимают. Они и не подозревали, что
вина не их: просто в анекдоте не было ни малейшего смысла.
Все эти факты, как видите, показывают, что моя мать была довольно
тщеславна и легкомысленна, а между тем она обладала добродетелями, которые,
я полагаю, с лихвой покрывали ее недостатки. У нее было доброе сердце,
мягкий нрав; она не затаивала обид, но тотчас изгоняла их из мыслей и
забывала. Свой добрый нрав она передала нам, своим детям. От нее мы
научились быть отважными и решительными в минуту опасности. Это она говорила
нам, что надо не о своем спасении заботиться, но идти навстречу беде,
грозящей другу или недругу - кому бы то ни было, - и бросаться на помощь, не
задумываясь над возможными для нас последствиями. И учила она нас не только
словом, но и личным примером, а это наилучший и наивернейший метод, - уж это
запоминается надолго. Ах, какие прекрасные поступки она совершала, какие
подвиги! Настоящий мужественный воин. И вела себя при этом так скромно. Нет,
ею нельзя было не восхищаться, нельзя было не стараться подражать ей. В ее
обществе даже комнатный спаньель старался бы вести себя немного более
пристойно. Так что, видите, моя мать отличалась не одной только
образованностью.


ГЛАВА II



Когда я наконец стала вполне взрослой, меня продали, и с тех пор я уже
больше никогда не видела своей матери. Сердце ее разрывалось от горя, и мое
тоже, когда мы расставались, и обе мы плакали. Но она утешала меня как
могла. Она говорила, что мы родились на свет ради мудрой и благой цели, и
каждый из нас должен выполнять свой долг безропотно, что надо принимать
жизнь такой, как она есть, жить для блага ближних и не задумываться над тем,
что ждет впереди, - это не нашего ума дело. Люди, поступающие таким образом,
получат великую награду в ином, лучшем мире. И хотя для всех других существ,
кроме человека, доступ туда закрыт, но если и мы будем вести себя честно и
праведно, не ожидая за то вознаграждения, это придаст нашей кратковременной
земной жизни смысл и достоинство, что уже само по себе является наградой.
Все эти рассуждения ей приходилось слышать время от времени в воскресной
школе, куда она провожала детей. Эти слова моя мать заучила тщательнее, чем
ученые словечки и фразы, подслушанные в гостиной. Она много раздумывала над
ними ради собственного и ради нашего блага. Уже одно это показывает, что
голова у нее была мудрая и полна мыслей, несмотря на изрядную долю
ветрености и тщеславия.
Итак, в последний раз мы сказали друг другу "прости", в последний раз
сквозь слезы поглядели друг на друга, и прощальные ее слова - она, я думаю,
нарочно оставила их напоследок, чтобы я лучше их запомнила, - были такие:
- В момент опасности, которая грозит другому, не думай о себе, но
вспомни свою мать и в память о ней поступи так, как поступила бы она.
Вы думаете, я могла забыть эти слова? Нет!


ГЛАВА III



Каким же чудесным оказалось мое житье у новых хозяев! Большой
прекрасный дом, богатая обстановка, множество картин, изящных украшений, и
ни одного темного угла - всюду сверкание зажженных солнцем красок тончайших
оттенков. Какие просторы вокруг дома, какой огромный сад - зеленые лужайки,
великолепные деревья и масса цветов! И я была настоящим членом семьи. Меня
любили, меня ласкали и продолжали звать прежним моим именем. Оно мне было
дорого, мое старое имя - Эйлин Мейворнин, - ведь мне дала его мать. Она
услышала его в какой-то песне. Мои новые хозяева знали песню и считали, что
имя это очень красиво.
Моей госпоже, миссис Грэй, было тридцать лет, и до чего же она была
прелестна и очаровательна, вы просто представить себе не можете. А маленькой
Сэди исполнилось десять, - вылитая мать, такая же милочка. Сэди носила
короткие платьица, и на спине у нее висели два каштановых хвостика. А
малютке был всего год - пухленький, весь в ямочках, и так любил меня! Готов
был без конца таскать за хвост и тискать и так и заливался при этом своим
невинным смехом. Мистеру Грэю было тридцать восемь лет. Рослый, стройный,
красивый, начавший немного лысеть со лба; движения быстрые, решительные,
энергичные, и ни малейшей сентиментальности. Его четко очерченное лицо,
казалось, излучало холодный свет высокого интеллекта. Мистер Грэй был, как
его называли, ученым-экспериментатором. Я не знаю, что значит слово
"экспериментатор". Вот моя мать, та тотчас пустила бы его в ход и произвела
бы тем соответствующее впечатление. Сумела бы сбить им спесь с любого
терьера, а уж о комнатной собачонке и говорить нечего. Впрочем, есть слова и
получше, чем "экспериментатор". Самое великолепное из них - "лаборатория".
Да, моя мать вызвала бы настоящую сенсацию, она бы всех просто уничтожила
этим словом.
Лаборатория - это не книга, не картина и не то место, где моют руки, о
котором нам рассказывала собака ректо