ЛИХО ОДНОГЛАЗОЕ
Любите ли вы одноглазых персонажей так, как их любит Шендеров? В таком случае, вы, конечно же, ждали, когда я доберусь до этой светлоокой mommy.
Начнем издалека. В сборнике Афанасьева есть короткая сказка о кузнеце, который никогда не знал настоящего горя и однажды решил его разыскать. Затея, безусловно, здравая. По дороге к кузнецу присоединился портной. Вместе они ушли в густой лес, долго блуждали, пока тропа не привела их к огромной избе. Внутри жила высокая, худая и кривая одноглазая женщина. Это и было Лихо.
Лихо схватило Портного, зарезало и сожрало, после чего собиралось заняться кузнецом. Тот спасся благодаря профессиональной этике: пообещал выковать хозяйке новый глаз. Для работы людоедку пришлось связать, а когда раскаленное шило было готово, кузнец приставил его к единственному глазу Лиха и вогнал внутрь ударом молота.
Далее кузнец планировал сбежать, но ослепленная великанша перегородила выход и начала выпускать из избы овец, ощупывая каждую. Тогда кузнец вывернул свою шубу мехом наружу, встал на четвереньки и проскользнул между ее руками вместе со стадом.
Казалось бы, самое время убегать из леса. Однако кузнец, выходя, заметил топор с золотой рукоятью, схватился за него и намертво к нему прилип. Лихо услышало крики и двинулось на голос. Чтобы вырваться, кузнецу пришлось отпилить себе кисть.
Домой он вернулся без товарища, без руки и без золотого топора, зато теперь точно знал, какое оно – Лихо.
На поверхности перед нами почти анекдотическая иллюстрация поговорки «не буди лихо, пока оно тихо». Кузнец отправился искать несчастье из чистого любопытства и получил именно то, что заказывал, вкупе с инвалидностью.
Однако внутри сказки простенькой сказки оказывается зашит едва ли не самый древний миф из существующих.
Давайте снимем с Лиха лапти, посконную рубаху и прочий национальный декор и взглянем на конструкцию. Человек покидает безопасный мир, забирается в пещеру, избу или горное логово и оказывается там заперт с опасным чудовищем. Хозяин этого места огромен, чудовищен и часто одноглаз. Он пожирает спутников героя, а герой раскаляет кол, вертел или кусок железа, лишает людоеда зрения, прячется под животным либо надевает его шкуру и выбирается наружу мимо ослепленного хозяина. Иногда следом к нему прилипает волшебное сокровище или выдает говорящее кольцо, и герою приходится пожертвовать частью себя.
Эта сказочная конструкция повторяется с такой исправностью, словно у людоедов от Ирландии до Алтая существовала некая единая методичка.
Фольклористы относят подобные истории к международному типу ATU 1137 — «Ослепленный людоед», или «Полифем». Его варианты записывали в Европе, на Кавказе, в Сибири, Средней Азии и на Русском Севере. Меняются религии, имена героев, пол и количество глаз чудовища, а пещера, стадо, ослепление, людоед, звериная шкура и плата плотью остаются неизменны.
Самая знаменитая версия этого мифа дошла до нас в девятой песни «Одиссеи».
Царь Итаки с двенадцатью спутниками загулял в пещеру циклопа Полифема и нашел там сыры, молоко и ягнят. Спутники предлагают забрать еду и немедленно уйти, однако Одиссей хочет дождаться хозяина и получить положенный гостевой дар. Кстати говоря, с точки зрения греческого этикета гость – почти святой, и к его ногам бросают все лучшее, что только есть у хозяина. Например, грех Данаид был наказан столь строго в том числе и потому, что обезглавили они женихов В СВОЕМ ДОМУ. Именно поэтому Полифем является одним из самых презренных персонажей греческого эпоса – он посмел нарушить главное табу, презрел законы гостеприимства, что с точки зрения древнего грека (да и не только) – непростительное деяние.
Энивей, мы знаем, что было дальше. Полифем возвращается, заваливает вход камнем и начинает ужинать гостями. К счастью, наелся он быстро, а Одиссей еще поил циклопа крепким вином. Кстати, еще примечательный момент: на просьбу представиться Одиссей называется именем «Никто». Запомним это. А когда Полифем засыпает, пленники раскаляют заостренный кол и вонзают его в единственный глаз. Циклоп, конечно, зовет на помощь, прибегают другие великаны и спрашивают:
- Кто же напал на тебя?
- Никто! – ответил Полифем, после чего соседи, ожидаемо, разошлись, оставив беднягу разбираться с белой горячкой самостоятельно.
Утром Полифем выпускает баранов на пастбище, но, зная, что дома притаились враги, ощупывает спину каждому животному на выходе. Одиссей же предусмотрел и это. Он привязывает спутников к брюхам животных, а сам цепляется за шерсть самого крупного барана. Таким образом, одесситы (или как-то так) покидают пещеру в буквальном смысле под овечьей шкурой.
Так вот, обратите внимание: часть своего путешествие Одиссей проводит, по сути, в некоем Нижнем Мире – на это указывает присутствие множества существ, которым в мире людей делать нечего. А людей, кстати, не считая Цирцеи, он на своем пути и не встречает. И, чтобы спастись от стража иного мира, Одиссей должен отказаться от имени и на время стать Никем. Однако, самолюбие подвело царя Итакии, и уже с корабля он, чтобы поиздеваться над Полифемом выкрикивает свое настоящее имя. Это позволило циклопу проклясть его и призвать на головы вторженцев гнев самого Посейдона, что и привело к дальнейшим их скитаниям.
Ну и погрузимся в совсем уж экзотику. В огузском (нет, Огузок здесь ни при чем, это тюркская народность) эпосе «Книга моего деда Коркута» одноглазого великана зовут Тепегез, то есть «глаз на темени». Кстати, круглое отверстие в верхней части юрты также называется Тепегёз
Он родился от того, что пастух изнасиловал спавшую в поле пери. Сначала Тепегез выглядел как бесформенная растущая масса, затем превращается в чудовищного ребенка. Младенцем он высасывает из кормилиц не только молоко, но кровь и жизнь, а позднее начнет откусывать другим детям уши и носы. А, став взрослым, начинает нападать на караваны, грабить и убивать людей. Противопоставить ему ничего не получается, так как единственное уязвимое место чудовища - это его глаз.
Тепегеза воспитывают среди людей вместе с Басатом, будущим героем сказания. Оба мальчика растут на границе человеческого и звериного мира, однако пересекают ее в противоположных направлениях. Басат был вскормлен львицей, но сумел вернуться к людям. Тепегез воспитывался людьми (предводителем земель, где был обнаружен), но окончательно превратился в зверя.
Повзрослевший великан поселился в горах и обложил огузов чудовищной данью: два человека и пятьсот овец. Одной из жертв оказался брат Басата, поэтому герой отправляется в его логово и-и-и… дальше вы знаете. Раскаленный вертел, ослепленье, баранья шкура.
Ослеплением все не кончается. Невидящий теперь Тепегез пытается погубить Басата при помощи проклятых даров, подкидывая то говорящее кольцо, то манящую сокровищницу и волшебный меч. Но Басат игнорирует все ловушки и в конце концов отрубает великану голову.
Интересно в этой истории следующее: Тепегез – не просто некое хтоническое пещерное чудовище, но сам является темным двойником Басата, его чудовищным молочным братом. Один герой прошел из животного мира в человеческий, другой проделал обратный путь.
Полифем, Тепегез и Лихо являются лишь самыми знаменитыми представителями этого чрезвычайно плодовитого семейства. Подобные мотивы есть и в «Третьем путешествии Синдбада», и в скандинавской саге о Хрольве, и в латинском «Долопатосе», и в калмыцкой сказке о Старике-Силаче, и в украинском предании об одноглазых псоглавцах, в казахском сказании о Утым-батыре, и даже у казымских хантов есть сказание о людоеде Хула-Малы, где путник называет ему ложное имя, ошпаривает глаза горячей едой и сбегает, а ослепленный Хула-Малы стал божеством болезней.
Как вы понимаете, совпадениям тут не место. Пересказы разнятся, меняются в деталях: где-то у чудовища два глаза, или оно слепо с самого начала («Русским духом пахнет»), вместо раскаленного кола может быть использовано расплавленное железо или кипяток, а финальная жертва может уменьшиться до пальца. Но нам важен каркас: герой входит в нечеловеческое пространство, встречает там людоеда-хозяина животных, ослепляет его, сбегает посредством обманной потери идентичности и расплачивается необратимой утратой. Так на что же это аллюзия?
Ну? Все вместе? ОБРЯД ИНИЦИАЦИИ! Еще Владимир Пропп сопоставлял Полифема, Лихо и одноглазую Бабу-ягу с древними обрядами посвящения.
Во многих обществах взросление не считалось естественным явлением. Неважно, насколько ты выше батьки – чтобы стать полноправным мужчиной, подросток должен был символически умереть в прежнем качестве. Посетить «иной мир», оставить там свою детскую душу, заменить ее на взрослую, претерпеть страданий и преисполниться тайных знаний, которые и помогут ему в взрослых делах (чаще всего – в охоте).
Социальный смысл был совершенно практическим. После посвящения мальчик становился полноправным членом рода, получал право участвовать в охоте, владеть тайным знанием, присутствовать при мужских церемониях, вступать в брак и отвечать за жизнь общины. Чтобы новый статус ощущался настоящим, прежняя личность должна была не просто повзрослеть, а умереть. Родственники могли оплакивать уводимого так, словно его хоронили, а он сам должен был верить, что прежним домой уже не вернется.
Отрока забирали у семьи, уводили за пределы поселения, изолировали в лесу или специальном доме, где подвергали болезненным испытаниям (нередко под воздействием веществ). Внутри его держали в темноте, пугали голосами духов, ослепляли, морили голодом, подвергали боли, наносили рубцы, выбивали зубы или отсекали часть пальца. Его могли символически «жарить», «варить», «рассекать» и собирать заново. Затем юноше давали новое имя, знаки нового статуса, охотничьи навыки, мифы рода, правила поведения и представление о мире.
Телесные отметины закрепляли случившееся: старое тело не должно было выйти из обряда невредимым.
В некоторых традициях ритуальный дом изображал огромное животное, а вход оформляли как пасть. Посвящаемого будто проглатывало чудовище. Так, например, в Новой Гвинее неофитам наносят ритуальные шрамы, напоминающие следы от зубов крокодила, что символизирует, что они прошли «пасть» тотемной твари. Внутри прежний ребенок считался мертвым, переваренным и заново рожденным мужчиной, охотником и носителем тайного знания.
В этой реконструкции одноглазая великанша первоначально воплощала не абстрактное зло и не бытовую невезуху. Она наследует образ хозяина животных и распорядителя перехода между человеческим миром и миром смерти. В реальном обряде эту роль могли исполнять старшие посвященные, скрытые масками и говорившие от имени зверя, предка или лесного духа.
Именно памятью о такой мужской инициации Пропп объяснял столь стойкую анатомию этого сюжета.
Лес, море и горы обозначают выход из человеческого пространства. Герой покидает землю живых и отправляется туда, где обычные законы больше не действуют, и лишь сакральные знания позволят выжить. Пещера или изба нередко несет на себе черты могилы, пасти или желудка чудовища. Камень или запертая дверь закрывают посвящаемого внутри ритуального тела и временно исключают его из мира людей.
Одноглазый хозяин – это мутант-инвалид, а властитель животных и распорядителем границы. Подобно Бабе-яге, он владеет лесным стадом, знает дорогу к мертвым и решает, кто сможет вернуться. Один глаз здесь имеет множество смыслов, но в первую очередь он влияет на оптику: одноглазое существо видит мир иначе. Пропп связывал слепоту подобных персонажей с взаимной невидимостью живых и мертвых: обитатели иного мира не распознают человека обычным зрением, поэтому вынуждены искать его на запах, на ощупь и на слух. Также такое вот врожденное уродство (заметьте, что циклопы, что Лихо одноглазы ИЗНАЧАЛЬНО) дает понять, что мы имеем дело с существом нечеловеческим, иномирным, связанным с загробьем. Как, кстати, и костяная нога Яги. Пожирание спутников изображает ритуальную смерть. Кто-то из вошедших в логово должен остаться внутри, чтобы выживший вернулся уже не тем человеком, который отправлялся в путь. В русской сказке Портной буквально становится той прежней жизнью, которую Лихо пережевало и проглотило.
Ложное имя временно уничтожает прежнюю личность. Одиссей спасается, пока остается Никем. Новое имя можно получить лишь после возвращения, а преждевременно произнесенное старое имя снова отдает человека во власть иного мира.
Раскаленное железо хранит память о ритуальной боли, клеймении и телесной переделке. Не случайно в русской версии победителем становится кузнец: он владеет огнем и способен превращать бесформенное вещество в новую форму.
Ослепление чудовища. Во время некоторых реальных посвящений ослепляли самого неофита: ему завязывали или залепляли глаза, вводили в ритуальную хижину и тем самым делали «мертвым» для прежнего мира. В сказке действие направлено в обратную сторону. Ослепляют уже не юношу, а хозяйку обряда. Пропп называл это «обращением обряда»: прежняя форма сохраняется, однако получает противоположную оценку. Пока посвящение считалось необходимым, старшие символически мучили ребенка ради его будущего. Когда старый общественный уклад исчез, жестокость перестала восприниматься сакральной и сказка позволила жертве сопротивляться. Теперь дети сжигают ведьму в ее собственной печи, пленник убивает людоеда его вертелом, а кузнец вгоняет раскаленное шило в глаз Лиха.
Овечья или козлиная шкура становится новым телом. Чтобы пересечь границу обратно, человек должен перестать выглядеть человеком, сделаться зверем или мертвецом и заново родиться уже снаружи. Он входит в логово голым представителем человеческого рода, а выходит существом, заново собранным из шерсти, крови и обмана.
И финальный соблазн: сокровище. Оно принадлежат иному миру. Его нельзя просто вынести к живым: оно прилипает к руке, начинает кричать, звонить и звать хозяина. Человек может забрать знание мертвых, однако попытка прихватить еще и их имущество может стоить жизни. Это – последний урок метафизическому этикету.
Отрубленный палец или рука является физическим знаком пережитой смерти. Посвящение состоялось, и отметка об этом теперь навсегда останется с вчерашним неофитом, как «аттестат зрелости». Герой платит частью вместо целого и приносит домой доказательство того, что действительно находился там, откуда люди не возвращаются.
ЗАЧЕМ ЭТУ ИСТОРИЮ РАССКАЗЫВАЛИ?
Если принять пропповскую реконструкцию, первоначальный смысл мифа был вполне практическим: он объяснял и оправдывал страшную процедуру превращения ребенка во взрослого. Мальчика отнимали у матери не потому, что лесные чудовища проголодались, а потому, что он должен был покинуть детство. Миф сообщал посвящаемому главное правило: взросление является смертью прежнего человека, поэтому вернуться из него совершенно целым невозможно. И эта сказка была одновременно и инструкцией, и сценарием для «спектакля» и предупреждением. Чтобы юноши были заранее готовы к тому, что их ждет в одном из аналогов Большого Дома.
Когда же сами обряды исчезли, сказка продолжила жить, однако ее нравственная оптика перевернулась. Звериная маска жреца стала настоящей мордой людоеда, ритуальная изоляция превратилась в недобровольный плен, символическое пожирание стало буквальным. Прежний страшный наставник оказался злодеем, потому что истории живут дольше человеческой памяти, культов, обычаев и религий.
Разумеется, нельзя уверенно объявить все эти сказки неповрежденными обломками единого палеолитического мифа. Это лишь гипотеза, и одни варианты могли влиять друг на друга, другие — впитывать Гомера, а третьи и вовсе не связаны с первоисточником. Лихо можно назвать выродившимся инициатором. Когда обряд был жив, чудовище проглатывало ребенка по правилам и обязано было выпустить мужчину. Когда смысл обряда исчез, осталось лишь воспоминание о лесном доме, боли, слепоте, людоедстве и власти старших. Священный распорядитель превратился в злодея, потому что люди больше не помнили, какое благо он должен был дать взамен страдания. Обряд умер, память о нем исказилась, но вот главный посыл остался, потому что сказка помнит о взрослении то, что мы очень стараемся забыть: из тьмы можно вернуться живым, однако прежним, целым и невинным – никогда.
З.Ы. – приблизительно этой информации посвящена шикарная игра «Лихо одноглазое» от студии Morteshka. Обзор тут.