Лифт всегда скрипит одинаково⁠⁠

Я помню, как лопнул розовый пузырь — жвачка с пластмассовым привкусом, едва похожая на классический бабблгам. Мы с сестрой её никогда не любили, но пузыри из неё дулись легко и приятно. Варя всегда умела надувать и пузыри, и воздушные шарики.

Шарики я тоже надувал, но только по праздникам. Никогда не умел их завязывать, поэтому завязывала всегда Варя. А я просто надувал следующий и всегда выглядел при этом очень смешно: щёки надутые и красные, испарина на лбу. Варя постоянно смеялась. И я смеялся.

Но сейчас было не смешно. Только страшно. За себя и за сестру.

Смешно было только человеку в маске, хотя он тоже не смеялся, и лица его я не видел. Но чувствовал: ему весело.

В висок мне упирался холодный металл. Варя громко плакала, и теперь ей приставили к голове пистолет. Нам твёрдо указали смотреть друг на друга: отведёшь взгляд — умрёшь. Я даже моргать боялся. Вглядывался в заплаканное лицо Вари, у которой от волнения уже подкашивались ноги.

Потом нам предложили выбрать игру. Любую, где есть один победитель. Иначе это была не игра.

Я не мог выдавить из себя ни слова. Мне стало стыдно. Что я за старший брат, если не могу защитить ни Варю, ни себя самого? Но геройствовать было глупо, а слова… Слова так и застряли холодным комом в горле.

— Молчок? — прозвучал женский голос из-под маски.

Последняя буква звонко ударилась о стенки лифта.

— Молчок, значит, — мама сняла маску.

Я догадывался, что это она. Это всегда оказывалась она.

Прозвучал выстрел.

На кнопки лифта брызнула кровь, Варя рухнула на пол.

Я закричал. Лифт же ответил будничным скрипом.

Он всегда скрипел одинаково. Даже в тот день, когда мы возвращались из школы домой и дули пузыри в лифте, поднимаясь на двенадцатый этаж. Нам предстояло надуть ещё кучу шариков к маминому дню рождения, поэтому Варя сочла жвачку хорошей тренировкой.

На первом этаже мы зашли вдвоём. На двенадцатом вышел я один.

Мама долго плакала, узнав, что Варя задохнулась. Жвачка резко попала в дыхательные пути, и я ничего не смог сделать. Как и я, смириться она не могла:

— Как ты мог это допустить? — кричала она с залитыми болью глазами. — Ты же старший брат!

Я молча слушал и немел. С тех пор я не произнёс ни слова.

“Молчок.”

Отныне я ходил только по лестнице. Лифт я больше не мог выносить. Он всегда скрипел одинаково, и по скрипу я даже мог определить, на каком этаже я находился. И я помнил те скрипы, на которых Варя начала задыхаться.

Либо оттого, чтобы мне стало легче, либо оттого, что я эгоист, как говорила мама, я начал представлять, что это не я виноват в смерти Вари. Что это мама её убила, ведь если бы не её дурацкий день рождения, нам бы не понадобились шарики, и тогда бы Варя не стала дуть пузыри из жвачки. Я представлял, как мама собственноручно убивает Варю. В лифте во время тех самых скрипов.

Лифт всегда скрипел одинаково, и за это я его ненавидел. Как ненавидел свою мать, и себя самого.

А однажды в мусорке я нашел фантик от той самой жвачки, которую тоже ненавидел. И Варя её ненавидела. Но продолжала жевать. У меня во сне. В том самом лифте, с теми самыми скрипами.

— Начни говорить, — говорила она, — мама хочет.

— А я не хочу, — отвечал я, — это она тебя убила.

— Это не так, — она надула и лопнула очередной пузырь. — Я сама умерла.

— Я не буду говорить.

— Тогда пусть за тебя всё скажет лифт.

Я вновь услышал злополучные скрипы. Лопнувший пузырь.

Молчок.

Вечером, возвращаясь из школы, я решил всё-таки проехаться на лифте, как завещала сестра. Я ехал, и через скрип мне играла симфония: завязка — первые три этажа, развитие — ещё четыре этажа, кульминация — место, где она начала задыхаться, а далее всё по нарастающей, и резкое затихание — развязка и эпилог.

В музыке это всё называлось по другому, но я ничего не смыслил в музыке. Поэтому записался на скрипку — самый ненавистный инструмент всех учеников на музыкалке.

Скользил по струнам, стараясь воспроизвести те самые ноты из кульминации. Пытался сыграть смерть сестры.

— А неплохо выходит, — говорила она во сне. В мусорке уже лежала пятая пачка из-под жвачки. — Через пару лет, глядишь, и полностью сыграть сможешь.

— Я не понимаю, зачем это делаю.

— Может, потому что это красиво?

— Смерть не может быть красивой.

После скрипки я увлёкся синтезатором. Там, мне казалось, всё намного проще и необязательнее. Главное слышать в голове звук, а потом попытаться воспроизвести его с помощью определенных клавиш. Я подключил компьютер и перепробовал несчётное количество звуков.

Спустя время я всё же подобрал правильное звучание. Добавил потом скрипку и переслушал много раз. Получилась музыка.

Потом она как-то утекла в сеть, может, сестра постаралась – Варя всегда мечтала стать известной.

Композиция почему-то стала очень популярной, а потом какой-то нишевый диджей сделал свой ремикс, и тот стал главным хитом всех дискотек.

Я сходил в один клуб, чтобы убедиться так ли это на самом деле. Действительно ли люди танцуют под мелодию лифта, который всегда скрипит одинаково?

Я пришёл и убедился: действительно. Лифт теперь скрипел одинаково не только в моей полуразваленной двенадцатиэтажке. Он теперь скрипел из каждого клуба, из каждого радиоприёмника.

Никто даже не задумывался, что сквозь музыку, где-то между нот, задыхалась моя сестра.

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я ушла?

Сестра в последний сон выглядела чуть счастливее.

— Да. Тебе, наверное, не стоит задерживаться.

— А я, кстати, маму видела. Она слушала радио и почему-то заплакала. Это потому что ты с ней заговорил. Так, как умеешь теперь.

— Я не говорил. Это просто совпадение.

— Не говорил, но сказал. Нашёл нужные ноты, путь к сердцу. Не забудь их, главное.

Она ещё немного постояла, прежде чем сделать шаг во вне.

— Постой.

Она обернулась.

— Давай в последний раз.

Варя улыбнулась и надула розовый пузырь, который тут же лопнул.

Нажала на кнопку двенадцатого этажа, и мы поехали вместе на лифте, слушая его долгий пронзительный скрип.

Автор: Александр Пудов
Оригинальная публикация ВК