Легенды Западной Сибири. С Днём рождения меня⁠⁠

Сегодня мне исполняется 48 лет. Итоги подводить рано, а что-то в себе менять поздно. Так себе, скажу я вам, дата. 
У меня была чертовски интересная жизнь. Я меняла имена, города, страны так же часто, как цвет волос. Наверное, меня можно назвать авантюристкой. События моей судьбы, мои решения, поступки, слова, то какая я, внешне и внутренне, все это несомненно взращено детством, проведённым в Мурюке, месте, где быль и небыль сплетались воедино, порождая новую реальность, мою реальность. 
Рассказывая об этом посёлке, я упоминаю реальных людей, со страхом и тайной надеждой на то, что кто-то узнаёт себя в этих рассказах, напишет мне, отзовется, подаст знак, хотя бы гневную отповедь: "Ну что ж ты заливаешь, Катя, Нюру убили не в марте, а в феврале, а медведь был в апреле". Ну, да, возможно, так и было. Я рассказываю так, как запомнила. 
Все это было. Отрубленная голова Нюрки на плетне, медведь, людоед, меховые бабы, Васька Получерт, растерзанное тело девочки в бане у леса, воздушные погребения, скелет под полом веранды, братская могила, гибель Петьки, моего одноклассника и внука поселковой ведьмы. А как было, велика ли разница? И, кстати, шорцы тоже были. Ведать не ведаю, каким ветром их занесло в Мурюк. Занесло же как-то казахов, ненцев, телеутов и лютеран. С шорцами вообще странная история, они везде есть. Например, аж в Серпухове. Мистика! 
Но поговорили и будет. Время страшной истории, иначе, зачем бы мы все здесь собрались, верно? Случилось это аккурат за два дня до моего дня рождения. Запомнилось мне это оттого, что вместо праздника, к которому я готовилась почти месяц, мы всем посёлком хоронили Веруньку, горячо любимую всей ребятней. 
Верунька была из старых людей. Отучившись в городе, в пединституте, приехала в Мурюк учительствовать. Местные вообще редко уезжали в город с концами, что-то не давало им там прижиться, тосковали по родным местам и всегда возвращались обратно. Вернулась и Верунька. Вакансии учителя не было, и временно, пока не закончится срок у кого-нибудь ссыльного, и не освободится место, молодого специалиста оформили на должность пионервожатой. С учителями в Мурюке была интересная история. Не припомню, чтобы кто-то из них, за исключением Фриды Адольфовны, немки и математички Марины Владимировны Редкозубовой, работал по специальности. Диплом о высшем образовании автоматически делал в Мурюке из человека всезнайку, способного вести любой предмет. И, надо сказать, хорошо вели. Вернувшись в Москву, я не просела в оценках, наоборот, знания полученные в поселковой школе, на полгода опережали программу в столичной. Возможно, это объяснялось тем, что в лучший год максимальное количество учеников во всех десяти классах не превышало шестидесяти человек, и к каждому был индивидуальный подход. А, может, и потому, что в холодное время года, то есть почти всегда, в Мурюке нечего было делать, кроме как грызть гранит науки, кто знает? 
К обязанностям своим Верунька приступила со всем пылом незамужней души. Ни минуты на месте, ни недели без мероприятия. Школьные дискотеки, конкурсы, походы, викторины, ярмарки и даже кружок танцев, где девочки разучивали движения и ставили танцы к праздникам, проводимым в поселковом клубе. Особенно полюбились нам зарницы. Это такие войны понарошку за обладание флагом, в СССР такие часто проводились, но нигде, кроме Мурюка, эти пионерские войны не проходили в настоящей тайге. 
И вот такая замечательная, любимая всеми хохотушка, активистка и комсомолка Верунька, наша Верунька, с двумя тощими белыми косичками и вечно ободранными коленками, девчонка, немногим старше нас, лежала в пахнущем смолой гробу, накрытая простыней, с венчиком из сухих цветов на лбу. А началось так. 
В первых числах декабря девушка заболела. Ни фельдшер Дима из ссыльных, ни Валентина Фёдоровна, приезжий терапевт, не смогли поставить диагноз. Сошлись в одном — нужно вести в Кемерово. Снегопад не прекращался весь декабрь. Рейсовый самолетик не летал, дороги засыпало, связи с городом не было.

Температура не падала, Верунька металась в бреду, изредка забываясь тяжёлым беспокойным сном. Все, кто навещал её в те дни, говорили о странных навязчивых виденьях, мучивших несчастную и навеянных непрекращающимся жаром. Чудились ей глаза, наблюдающие за ней из тайги, шептала она и о знаках, якобы появившихся на березе. Вердикт старой Глухарихи, вынесенный  в конце месяца, гласил: "Верка — не жилец. Гроб ладьте, да к похоронам готовьтесь".
Смерть молодой, обожаемой всеми, девушки не оставила равнодушным никого из поселковых, но на одного человека подействовала особенно сильно. Фельдшер Дима, сидевший у постели Веруньки до последнего часа, ходил как в воду опущенный.  Помешался совсем, как говорили про него мурюкские бабы. И было с чего. Вбил себе в голову парень, что умерла Вера не от болезни, а от вмешательства какой-то неведомой и непреодолимой силы. Сунулся было с этими разговорами к Глухаревой, но та поджала губы, да и захлопнула прямо перед лицом фельдшера дверь. Как ни странно, именно это послужило для Димы последним доказательством собственной правоты. Решил он расследовать смерть Веруньки. Ясно, что ничем хорошим такое расследование закончится не могло. 
Как неприкаянный шатался фельдшер по поселку и ближней тайге. Все чего-то высматривал, выискивал и лез к местным с разными странными вопросами. Суеверные, а больше наученные горьким опытом, жители Мурюка, все больше отмалчивались, боясь накликать очередную беду. Впрочем, и отговаривать не старались. К концу января от всеведущих мальчишек посёлок узнал, что же такое ищет Дима. А искал он берёзы. Сами деревья, конечно, его мало интересовали, внимание его привлекли странные письмена, появившиеся на белой коре. Те же мальчишки проверили, правду сказал фельдшер, все берёзы вокруг Мурюка и впрямь измалёваны какой-то гадостью. Выслушав это, да рассудив, пошли мужики сами смотреть, что же такое с березами случилось, может, болезнь какая попортила стволы? 
Издревле считается берёза в тех краях деревом священным, некоторые сибирские народности поклоняются ей как богине, принося богатые дары, называют Древом-матерью. В Мурюке такими предрассудками не страдали, но отголоски этих верований помнили, а ещё накрепко знали, что нет такой сказки и побасенки, которая не могла бы в час обратится в нашей тайге былью. 
Не соврали ребята. Каждая из старых берёз, растущих вокруг посёлка вперемешку с соснами, была меченой. Странные это были отметины. На высоте трёх-четырех метров от земли стволы украшали, по-птичьи острые, знаки, каких никто, как ни старался, вспомнить не смог. Чёрные, будто выжженные клеймом, символы принадлежали неведомому, нечеловеческому какому-то языку, да и языку ли — никто не мог сказать  с уверенностью. Забеспокоились люди. Пошли на поклон к Глухарихе. Та от разговора отказалась, но по особой мрачности её тёмного, носатого, и в иное время не слишком дружелюбного лица, стало ясно — плохи наши дела. Придет время, узнаем, что да как, а пока нужно жить и надеяться, что пронесет. Не пронесло. 
Тем временем, нашему бедовому фельдшеру было известно куда больше, и если б мы поинтересовались у него... Если бы да кабы — все мы сильны задним умом. А в то время никому и в голову не пришло вести беседы с безумцем, а зря. В бреду Верунька все тянулась рукой к краю перины, будто проверяя какую-то тайную вещь, спрятанную в изголовье кровати. Вспомнив об этом, вернулся Дима в её избу после похорон и нашел дневник, в который записала девушка все предшествующие болезни события. Как нашла она знак на березе и для интереса осмотрела другие берёзы. Как день за днем ходила в лес, тщательно перерисовывая подобия таёжных рун в тетрадку, как пыталась найти систему, по которой выстраивались символы в логичным цепочку. И как предприняла попытку эту цепочку расшифровать. Писала Верунька и о том, как по мере того, как приближалась она к цели, росла её слабость и креп в душе иррациональный страх.

А потом она впервые заметила ЭТО, и ЭТО увидело её, Веруньку, увидело сразу тысячами своих глаз, увидело, и уже не сводило с неё взгляда этих самых горящих тысяч глаз до последнего вдоха девушки. В дневнике упоминалось о ключе, главном символе, которого не хватает для разгадки. Его-то и искал фельдшер, подхвативший знамя сумасшествия от покойницы. 
Чем ближе к развязке, тем быстрее бег времени и стремительнее сменяют друг друга события, их уже не остановить, здесь от нас ничего уже не зависит. История окончилась в считанные минуты, когда несчастный безумец обнаружил, наконец, главный символ. Пока Верунька, а затем и Дима, безуспешно топтали тайгу и стирали ладони, карабкаясь на каменистые склоны сопок, он все время находился здесь, на виду, в самом центре Мурюка, на березе, подпиравшей двухэтажный сруб клуба. 
Что произошло с фельдшером в тот момент, когда он увидел знак? Рассказы свидетелей разнятся. Кто-то упоминал о седых прядях и посеревшем лице. Иные приметили остановившийся взгляд расширенных зрачков и пену в углах оскаленного рта. Все сходятся в одном. Скинув с плеча медицинскую сумку с крестом, которую он по обыкновению таскал с собой всюду, парень вытряхнул её содержимое на снег. Не обращая внимания на то, что давит драгоценные ампулы, замены которым в нужный момент могло и не найтись, и флакончики с разноцветными пилюлями, Дима что-то сосредоточено искал и нашел. В руке сверкнула молния скальпеля — раз, другой, и с запястьев фельдшера заструились алые ручейки. Он встал, покачнувшись на нетвёрдых ногах, развернулся и деревянной кукольной походкой пошел в сторону темнеющего края тайги. Никто не попытался его задержать. Тело тоже найти не удалось, кровавый след просто обрывался посреди поляны, окружённой березами. В тот же день знаки с белых стволов исчезли, как будто их никогда там и не было. 
Странно, что сегодня, в праздник, мне вспомнилась именно эта история. Но есть в этом и какая-то закономерность. В каждый из прошедших дней рождения я думала о детстве, проведенном в Сибири. Сейчас ночь, и я не знаю, что мне подарят утром, но уверена, что никто не сможет мне подарить что-то большее, чем дал в своё время Мурюк. Китат научил меня плавать, лайки дружить, а дядя Паша, муж Надежды-шорки, стрелять. Петька Глухов, земля ему пухом, и Танька, показали,  как ориентироваться в любой местности. Покойная Верунька наградила любовью к танцам и музыке. Бесконечная мертвая зима и короткое бесшабашное сибирское лето приучили меня не падать духом и находить выход из любой патовой ситуации. А тайга забрала себе мой страх, заставив никогда ничего не бояться. Никогда и ничего.
С Днем рождения меня!