КОГДА ПОЛЗЁТ СНЕГ. Главы 12, 13, 14
Дорогие читатели! Приношу свои искренние извинения за оплошность в предыдущей публикации. Из-за технического сбоя и увеличения буфера обмена (памяти компьютера) текст скопировался некорректно, и из него полностью выпали важные логические звенья, связывающие Куйбышева и ледяную пещеру на Кавказе. Чтобы не портить впечатление от книги, я предлагаю вашему вниманию полные, выверенные и последующие финальные главы повести. Спасибо за понимание и чуткость!
Глава 12: Граница морока
— Чтобы траектория снега изменилась, Наблюдатель в будущем должен совершить действие, которое полностью противоречит его собственной логике, — Савельич медленно опустил голову, и зелёный абажур номера 312 отбросил густую тень на его усталое лицо.
Римма хотела спросить, о каком именно парадоксальном действии говорит старик, но внезапно стены гостиницы «Волга» начали мелко, фрактально вибрировать. Куйбышевский вечер за окном резко лопнул, превращаясь в зыбкую, тающую матрицу. Вспышка Куйбышева 1978 года, логарифмические цепи и сам Савельич начали закручиваться в бешеную спираль, уступая место нарастающему, утреннему грохоту.
Римма зажмурилась, и внутри ее двадцатишестилетней черепной коробки-калейдоскопа появился окончательный щелчок. Она вспомнила всё. Вспомнила кавказское ущелье, палатку, роковой вечер на заснеженном склоне горы и тот самый обжигающий, безумный поцелуй Олега, которого они совершали в обход всех законов морали и природы. Она вспомнила, как лавина сорвалась со скалой в ту самую последнюю секунду, когда их губы соприкоснулись в палатке. Весь этот уютный Куйбышев под зелёной лампой был лишь секундной вспышкой её угасающего под снегом разума. Наблюдатель вернулся в реальность ледяного ада.
Глава 13: Ледяной склеп
В ту же секунду, глухой, утренний грохот за стеной грота оборвался, мир перестал существовать. Навалилась такая абсолютная, плотная и тяжёлая тьма, как будто им на столиках по куску сырого чёрного сукна. Вместе с темнотой пришло полное, парализующее оцепенение.
Это был чистый, первобытный страх. Он не рассуждал, не искал прецедентов в книгах Тургенева и не опирался на мудрость, прожитую в сложные годы. Жестокий инстинкт самосохранения мгновенно выключил всё: и обжигающий туман недавней страсти, и бунт молодого тела, и ментальные споры. Римма превратилась в ледяной, застывший комок. каждое плечо внутри нее окаменело, суставы заклинило, а сердце сделал дикий, суматошный толчок в рёбра, как бы замерло, боясь качать кровь.
Ей казалось, что если бы она сейчас сделала бы один короткий шаг, то тяжёлый, многотонный каменный свод над головой не выдержал бы этот звук и с хрустом раздавил бы их кости. Воздух вокруг, остуженный лавинным ветром, сделался чужим, неподвижным и густым. Смерть стояла рядом, в одном шаге, запечатав выход белым щитом, и перед этим абсолютным безмолвием природы человеческое Существо смогло только одно — замереть, превратиться в бездыханный камень. В этой вакуумной тишине, где время потеряло свой ход, Римма слышала только собственное оглушительное, судорожное звяканье зубов и рваное, свистящее дыхание Олега где-то совсем рядом. Он тоже цепенел, прижатый к скале той же первобытной силы.
Время потеряло свои очертания, превратившись в бесконечную чёрную точку, но женская природа — гибкая, живая, созданная для того, чтобы приспосабливаться к любым смертным условиям, — сработала первая. Зрелый разум Риммы заставил окаменевшее тело Ожить.
Насильно преодолевая судорожный спазм в горле, она сделала первый, тяжёлый глоток воздуха. Воздух был ледяным, колол лёгкий, как битое стекло, но за ним звучит второй, третий. Оцепенение начало медленно отступать, оставляя вместо себя звенящую, кристальную ясность ума. В этой глухой, гробовой темноте заговорила Римма. Ее голос сначала был похож на сухой шёпот, постепенно обрёл пугающую, ровную силу. Она говорила не Олегу — она обращалась к самой вечности, к невидимой маме Маргарите и к тем силам, которые управляют этой вселенной.
— Это мне за грехи… — тихо, почти напевно произнесла она, и этот звук поплыл под каменными сводами грота. — Это всё мне... За то, что не удержалась. То есть, можно было совершить этот страшный, непоправимый грех. Это провидение... Нас просто спасли от себя. Есть законы, которые человек не имеет права перешагивать. Ни здесь, в горах, ни где-либо ещё.
Олег в темноте судорожно, со свистом выдохнул. Послышался сухой треск — он с помощью ладони чиркнул спичкой об коробок. Крошечный, дрожащий жёлтый огонёк на секунду вы поймал из чернильного мрака его дикие, округлившиеся от непонимания глаза и вспотевший лоб. Он смотрел на нее как на сумасшедшую.
— Римма, ты о чём вообще?! — рявкнул он, и его голос сорвался на хрип. — Какое, к чёрту, провИдение?! Какая мистика? Это лавина, Римма! Обычный обвал, нас завалило к чертям собачьим! Воздуха тут на пару часов, надо выход откапывать, а ты про грехи шепчешь! Ты в уме?!
Спичка обожгла ему пальцы, Олег чертыхнулся, и грот снова превратился в непроглядную тьму. В этой кромешной, ледяной тишине Римма сделала глубокий, тяжёлый глоток воздуха. Скрывать больше было нечего, да и бессмысленно перед лицом вечности.
— Олег, — тихо, но с такой чувствительностью, звеном отчётливости произнесла она, что парень замер в темноте, перестав шарить руками по холодным камням. — Послушай меня внимательно. Прекрати копать. ПровИдение — потому что этот снег спасает нас от позора. Ты не должен был меня целовать. И я тебя — не должна была.
Она помолчала секунду, чувствуя, как ледяной воздух грота застывает в легкие, собирая всю мудрость и боль своей души, и выдохнула прямо в чёрную, непроглядную пустоту:
— Я дочь той самой Маргариты, которая родила тебя в Свердловске. Я ее родная дочь, мы выросли с ней в Куйбышеве. А ты — мой кровный брат Олег. Тот самый, которого она оставила в роддоме в далёком втором втором...
Глава 14: Чистая кровь
Олег не ответил. В глухой чёрной тишине заваленного грота его молчание казалось физически осязаемым, тяжёлым, как те тонны древнего Фирна, что отделили их от мира. Римма слышала только его рваное, свистящее дыхание. А потом послышался шорох — Олег медленно, обессиленно опустился по коленям прямо на острые, холодные камни. Правда о Маргарите и о далёком втором году вошла в него без ножа, разом перечеркнув всё. Дикое мужское вожделение, ещё минуту назад глодавшее кровь по его жилам, мгновенно умерло, превратившись в пепел.
Он протянул руку в темноте — осторожно, слепо — и нащупал ее пальцы. Его ладонь больше не была обжигающе горячей. Она была просто теплой, родной. Олег твердо, по-братски сжал ее руку, и Римма почувствовала, как на ее запястье упала одна-единственная, крупная и горячая мужская слеза. Он всё понял. Пазл его израненной мальчишеской души наконец сошёлся. Замки сорвались, но теперь это было очищением.
— Сестра... — глухо, едва слышно выдохнул он в темноте. — Спасибо, что сказала.
Это медленное, неумолимое движение лавины, запечатавшее грот, остудило безумный пожар тел, оставив их с Олегом в живых. Их спасатели через долгие часы, но тайна осталась похороненной в кавказских скалах.
На прикроватной тумбочке в Самаре виднелся сплошной темно-синий тканевый переплёт. Книга была закрыта. Из-под ее страницы больше не торчал край пожелтевшей маминой записки о Свердловске — тайны больше не было, она была прожита и искуплена там, на высоте.
Римма протянула дрожащую, покрытую пигментными пятнами руку, покрашенную тёмно-синей обложкой и тихо, облегчённо улыбнулась своим блестящим старым губам.
Сон это был или не сон? Космическая петля времени, подарившая ей шанс, или просто пронзительное, предсмертное видение угасающего разума? Наверное, время устроено гораздо тяжелее, чем кажется человеку из-за ограничений. Оно нечёт по прямой, как река, а закручиваются удивительными кольцами, что приводит к тому, что душа не успела произойти в реальности. Исправить ошибку, уберечь родную кровь от позора, дать маме Маргарите пока там, на небесах.
Римма не знала ответов на эти вопросы. Да это было и не важно. Вероятно, весь мир вокруг, вся вечная природа меняется и переливается новыми красками именно тогда, когда человек замирает, сосредоточившись на своей душе.