Когда мы успели стать чужими?
Я всё чаще ловлю себя на одном вопросе: когда мы успели стать чужими друг другу? Ведь ещё совсем недавно люди жили рядом, дружили, ездили друг к другу в гости, ходили на свадьбы, вместе отмечали праздники. У кого-то в Украине жили родственники, у кого-то в России были друзья, одноклассники, первая любовь. Люди вместе росли, работали, растили детей. И никому не приходило в голову выяснять, имеет ли человек право быть тебе другом в зависимости от того, где он родился. А теперь читаешь комментарии и порой не узнаёшь людей. Одни называют всех украинцев бандеровцами, другие отвечают оскорблениями в адрес русских. Одни уверены, что каждый русский несёт ответственность за всё происходящее, другие считают, что каждый украинец по определению враг. И попробуй только сказать, что тебе больно видеть, как вчерашние друзья ненавидят друг друга, — тут же найдётся тот, кто обвинит тебя в слабости, предательстве или попытке кого-то оправдать. Но я ведь не об этом. Я не говорю, что нужно забыть погибших, закрыть глаза на чужие поступки или отказаться от ответственности. Виновность конкретного человека определяется его действиями, а не одной лишь национальностью. И если мы хотим разобраться в том, что произошло, придётся говорить о сложных вещах честно, даже когда ответы нам неприятны. Но почему, пытаясь разобраться в причинах трагедии, мы так часто перестаём видеть людей? Почему чужое преступление становится для кого-то поводом ненавидеть целый народ? Почему слова «русский» и «украинец» для некоторых теперь звучат так, будто речь идёт не о людях, а о двух породах, одна из которых непременно хуже другой? Я не верю, что все люди одинаковы. У каждого своя история, свои взгляды, свои поступки. Среди людей одной национальности могут быть совершенно разные характеры и убеждения. Нельзя взять самого отвратительного представителя народа и объявить его образцом для миллионов других людей. И ещё мне трудно принять мысль, что если человек сегодня оказался по другую сторону войны, то всё, что было между нами раньше, автоматически перестало существовать. Будто детская дружба, общие воспоминания, годы, проведённые рядом, ничего не значат. Будто можно перечеркнуть целую жизнь одним словом: «враг». Я понимаю, что война меняет людей. Она приносит горе, страх, ярость и потери. У людей появляются причины, по которым они больше не могут доверять друг другу. Есть вещи, которые невозможно просто забыть или простить по чьей-то просьбе. Я не собираюсь учить тех, кто потерял близких, как им правильно чувствовать. Но мне страшно от другого: от того, как легко ненависть выходит за пределы конкретных поступков и начинает распространяться на всех подряд. На людей, которых мы никогда не встречали. На детей, которые вообще не принимали никаких решений. На бывших друзей, с которыми ещё вчера делили одну шоколадку на двоих. Вот об этом я и думал, когда писал историю Сашки и Мишки. Не о том, чтобы назначить одного правым, а другого виноватым. Не о том, чтобы оправдать кого-то или предложить забыть случившееся. Мне хотелось представить двух людей, которые когда-то были друг другу братьями, а потом оказались по разные стороны войны. И задать простой, страшный вопрос: как они дошли до этого? Возможно, рассказ получился неидеальным. Возможно, эту тему действительно много раз поднимали до меня. Но разве от этого сам вопрос становится ненужным? Я не знаю, когда именно мы начали так сильно отдаляться друг от друга. Не знаю, сколько времени потребуется, чтобы снова научиться разговаривать без оскорблений и желания непременно победить собеседника. И я не стану делать вид, будто достаточно просто вспомнить о дружбе — и все раны исчезну.тНо я точно не хочу привыкать к мысли, что ненавидеть целый народ нормально. Не хочу считать, что человеческая близость — это слабость, а способность увидеть в противнике человека — предательство. Наверное, я просто скучаю по тому времени, когда друг был другом, а не представителем страны, языка или политических взглядов. Когда можно было спорить, ругаться, не соглашаться, а потом всё равно садиться за один стол.И мне хочется верить, что однажды мы снова сможем смотреть друг на друга и прежде всего видеть человека. Не потому, что мы обязаны забыть прошлое. А потому, что, помня прошлое, не должны обрекать на ненависть всё будущее. Когда мы успели стать чужими? И сумеем ли когда-нибудь снова перестать ими быть?
