Книга Детектив: «99»⁠⁠

Не умыться, не прогнать остатки сна липким школьным кофе, который вчера стоял в чашке и впитал в себя всю горечь ночи. Даже не посмотреть в зеркало, не встретиться с тем парнем, у которого глаза впали и потемнели, будто его выели изнутри. Первым делом — подкрасться к окну на цыпочках, словно боясь разбудить саму память, и посмотреть на него. Старый, покосившийся, с прогнившей крышей, поросшей чахлым мхом, похожим на струпья. Доска оторвана, и чернота внутри кажется живой, дышащей, она пульсирует в такт его собственному сердцу, втягивая в себя утренний свет и не возвращая ничего.

Артём отшатнулся от подоконника, будто обжёгся об раскаленное стекло собственного страха. Девяносто девять. До выпускного — девяносто девять дней. Цифра чётко встала в голове, как код доступа к свободе, к другой жизни, к спасению. Не знак беды, а план спасения. Если разбить всё на девяносто девять частей, ни одна не будет весить достаточно, чтобы раздавить. Девяносто девять шагов по канату над бездной. Он уже сделал первый.

— Артём, завтрак! — голос матери пробился сквозь дверь, обычный, сонный, неподозревающий. Он вздрогнул, поймав себя на том, что стоит, уставившись в стену, в точку, где обои отходят уголком, обнажая штукатурку — старую, серую, как всё в этом доме, и сжал кулаки, заставляя мышцы расслабиться. Нормально. Всё должно быть нормально. Слово-заклинание, слово-щит.

На кухне пахло овсянкой — пресной, клейкой, как будто ею замазывали щели в реальности — и уютной, чужой ему жизнью. Мать двигалась у плиты в своём заштопанном халате, её движения были отлажены и бездумны, ритуал повседневности, который не менялся годами.

— Опять не спал? — бросила она через плечо, и у Артёма ёкнуло под ложечкой, точно там оборвалась тонкая нить, державшая его собранным. — Лицо серое. Экзамены ещё не скоро, а ты уже как выжатый лимон.

— Нормально, — буркнул он, садясь за стол, ощущая под собой холод пластикового стула, проступающий сквозь тонкую ткань пижамы. — Просто задачи решал. "Задачи". Хорошая, нейтральная, безобидная ложь. Она пахнет учебником и тетрадью, а не потом и землей.

Ложка в его руке не дрожала. Он проверил. Он смотрел на неё, как снайпер на мушку, отсекая всё лишнее. Дрожи не было. Ни единого содрогания сталью по фарфору. Это было важнее, чем есть. Он мог контролировать ложку. Значит, мог контролировать всё. Хотя бы эту одну, крошечную часть вселенной.

— Телевизор не смотрел? — мать поставила перед ним тарелку. Пар от овсянки застилал её лицо, делая его размытым, нереальным. — Кирилла того, Жданова, помнишь? Сын соседки Люды. Пропал, представляешь? Вчера вечером не вернулся. "Вчера вечером". Время, когда сгущаются сумерки и тени становятся длиннее, а сараи — темнее.

Комок овсянки встал в горле неподвижным, тёплым камнем. Он чувствовал, как этот комок лежит там, впитывая в себя слюну, становясь больше и тяжелее. Артём сделал глоток воды, ледяной, от которой свело зубы, смывая его. Горло прочистилось. Но тяжесть никуда не делась, она просто опустилась ниже, в грудь, и замерла там.

— Не смотрел, — сказал он ровно, и голос не подвёл, не дрогнул, он был плоским и гладким, как поверхность озера в безветренный день. — Надо быстрее, а то на факультатив опоздаю.

Он встал, отнёс тарелку к раковине. Еда почти не тронута. Желтоватая масса на дне тарелки напоминала ему что-то земляное, глинистое. Мать посмотрела на него с тревогой, и в её глазах он увидел не просто беспокойство, а тень того самого ужаса, который гнездился в сарае. Она ещё не знала, но уже чувствовала его присутствие в своём сыне.

— Ты у меня совсем заболеть хочешь? Хоть бы бутерброд с собой взял...

— Я куплю в столовой, — он уже надевал куртку в прихожей, грубой тканью отгораживаясь от тепла кухни, от запаха овсянки, от материнских глаз, чувствуя, как стены кухни начинают давить, сужаться, прижимая его к центру комнаты, к тому месту, откуда виден черный прямоугольник окна и то, что за ним. Ему нужно было на улицу. Мимо сарая.

Выходя из дома, он каждый раз проделывал один и тот же ритуал: не смотреть прямо. Смотреть на тротуар, на трещины, похожие на карты неизвестных материков, на забор, с облупившейся краской, под которой проглядывала древесина, тёмная и влажная, на голые ветки деревьев, которые тянулись к нему, будто иссохшие руки. Но периферией зрения он всё равно видел его. Тот самый сарай. Он стоял, как гнилой зуб в улыбке улицы, и дёсны вокруг него были воспалены и почернели.

Артём прошёл мимо, ровно дыша, вдыхая через нос и выдыхая через рот, как его учили на физре для снятия стресса. "Раз-два-три". Он не обернулся. Но каждое волокно его тела, каждая клетка кожи на спине кричала о том, что нужно обернуться, нужно УВИДЕТЬ, не случилось ли чего, не изменилось ли что. Но спиной он чувствовал его чёрный, бездонный взгляд. Он нёс его с собой, этот взгляд, как ношу, пришитую к спине, как второй рюкзак, только набитый не учебниками, а тьмой. И будет нести все эти девяносто девять дней. И, возможно, дольше. Намного дольше.

Школа встретила его оглушительным, бессмысленным гомоном, который обрушился на него, как физическая волна — сбивающая с ног, лишающая ориентации. Кто-то кричал, споря о чём-то нелепом, вроде оценки за контрольную, кто-то гонялся за кем-то с учебником, поднятым как топор, кто-то просто смеялся, запрокинув голову, обнажая горло, и этот смех был таким же естественным и легким, как дыхание. Этот шум всегда его раздражал. Сейчас он был спасением. Он был густым, плотным буфером между ним и тишиной, что звенела у него в голове. Здесь он мог раствориться, стать серой, ничем не примечательной частью этого человеческого муравейника.

Он пробирался к своему классу, ловя знакомые лица сквозь толпу, как сквозь дымку. Вот Илья, его друг, что-то оживлённо жестикулируя, рассказывает очередную байку, и его лицо светится той простой, неомраченной радостью, которая была для Артёма теперь недосягаема, как другая планета. Вот Марина, смотрит в окно, и солнечный свет играет в её волосах, зажигая в них золотые искры, и от этого зрелища — такого чистого и беззащитного — у него свело сердце. Он потупил взгляд, проходя мимо. Её спокойствие было ему сейчас непереносимо. Оно было укором. Оно говорило о мире, в котором сараи — это просто сараи, а ночь не таит в себе ничего, кроме сна.

И вот... пустота. Последний ряд, у окна. Парта, за которой всегда сидел Кирилл. Она была пуста. Не просто пуста — она будто вырвала из шумной ткани класса целый клок, оставив зияющую дыру, которая всасывала в себя звуки, свет и воздух. Одноклассники поглядывали на неё украдкой, перешёптывались, и в их шепоте сквозило не столько горе, сколько жутковатое, сладкое возбуждение от прикосновения к чужой тайне, к трагедии, которая случилась не с ними.

Артём прошёл на своё место, стараясь не смотреть туда. Но он видел. Он видел её краем глаза, эту пустоту. Она кричала. Тихим, высоким, неслышным для других визгом, который резал его изнутри. На стуле лежал брошенный Кириллом дневник, и уголок закладки торчал из него, как язык, дразнящий и безжизненный.

— Соловьёв! — хлопок по спине заставил его вздрогнуть всем телом, как от удара током. Сердце на секунду провалилось в пустоту, а затем заколотилось, отчаянно и беспорядочно. Это был Илья. — Ты как, живой? Слышал, про Жданова?

Артём медленно повернулся к нему. Мышцы шеи скрипели от напряжения. Надо улыбнуться. Уголки губ поползли вверх, вырисовывая на лице нечто, похожее на маску вежливого внимания. Надо ответить что-то нейтральное. Слова. Просто слова. Без смысла, без подтекста.
— А что с ним?

— Да пропал, блин! Вчера вечером. Менты уже в школе были, у директора. Говорят, что-то нечисто. Илья понизил голос, его глаза блестели азартом охотника за новостями. Он был в своей стихии.

— Может, сбежал, — сказал Артём, и его собственный голос показался ему чужим, плоским, доносящимся из-под земли. — У него с отцом отношения... знаешь. Он произнес это, чтобы отвести от себя подозрения, но фраза вышла предательской, ядовитой, будто он выставил пропавшего друга виноватым.

— Ну, хз, — Илья пожал плечами, его интерес уже угасал, переключившись на кого-то через плечо. — Без него как-то пусто. Даже драться не с кем.

Эта нелепая, бездумная шутка резанула Артёма острее, чем он ожидал. Она была как удар тупым лезвием по незажившей ране. Он представил, как Кирилл задирает Илью, как они стоят в школьном дворе, сцепившись взглядами, как потом, оба в синяках, хохочут, запивая горечь драки газировкой из ларька. Это было всего два дня назад. Всего два дня. Меньше сорока восьми часов. Промежуток времени, в котором могла бы уместиться целая жизнь. Или смерть.

Память ударила, как ножом под ребро — внезапно и безжалостно, вырвав его из настоящего и швырнув в прошлое, которое было таким же реальным, как стук его сердца.

Продолжение: https://author.today/work/495526