КАК УЧИТЕЛЬНИЦА ПРОБИЛА МНЕ ГОЛОВУ⁠⁠

Моей первой учительницей была выпускница педучилища — молодая сельская простушка с шестимесячной завивкой. Я у неё был первым учеником среди других тридцати двух первоклашек. Она училась сама и учила нас.

В нашем 1-м «Г» классе стояли старые, довоенные, много раз крашенные чёрные парты с откидными крышками. Краска на них легко сцарапывалась ногтями, и я часто этим развлекался. Устроены они были так, что сидеть можно было только с прямой спиной: иных вольностей парта не допускала. Вспоминаю об этом, когда смотрю на дочь, которая кренделем устроилась в рабочем кресле. Буквы в её тетради расположились на строчках такими же кренделями.

В центре парты, в узкой её прямой части — чернильница. Макать перо туда — одно удовольствие. Пишем в тетрадях по две или три копейки. Я люблю подороже, там и бумага плотнее, глянцевая, и запах особый. И главное — желание не намарать. Но случалось всякое, и для этого была запасная тетрадь, откуда, разжав скрепки, переставлялись испорченные листочки. В красоте первой, исписанной страницы был восторг и трепет, перспектива, возможно, всей будущей жизни: дальние путешествия, жаркие страны, горы, пальмы и море — всё зависело... как начнёшь.

Начиная новую тетрадь, меняю перо (одиннадцатый номер), подкладываю под вспотевшую от волнения ладонь промокашку (куда они делись? — из них такие классные пульки получались, если пожевать) и начинаю старательно выводить задание под всегдашний аккомпанемент классного капельмейстера:
— Нажим, волосная; нажим, волосная.

Мне кажется, под эту музыку выстроена вся моя жизнь. В чистописании был особый смысл: хотелось стараться и, что важно, видеть результаты этого старания. Я помню, как у Валентины Васильевны крошился мел о доску и залетал в подставленный рукав её куцего пиджачка, она вся встряхивалась и продолжала:
— Нажим, волосная, нажим…

Во втором классе у нас появился второгодник, Вовка Симакин с нашего двора. Сегодня его бы назвали мальчиком неординарным, даже креативным — тогда он был просто негодяй и дрянь. Вечно елозил и мешал, а когда все дружно писали, ему, видите ли, надо было стряхивать перо, как плохому танцору, вернее, больному из урологии. Перья, понятно, пачкались у всех, но зачем же на пол стряхивать, когда есть промокашка, тем более всё время?

В общем, чернила попали на платье учительнице.
— Вот блядь!!! — выдохнула с остервенением Валентина Васильевна.

Схватила за чуб Симакина и стала трясти так, будто ей нужна была только его голова. Не сумев стряхнуть остальное, она подтащила его к двери и вытолкнула в коридор. Понять её, конечно, можно: если каждый негодяй и второгодник начнёт ей на платье пакостничать чернилами и всякими глупостями… даже трудно представить.

Эту историю я принёс домой. Про «блядь» дома не поверили — сказали, что я не так услышал. Я поверил, но ещё долго подбирал возможные по смыслу и звучанию слова.

О Симакине мама рассказала мне страшную историю. Оказывается, у него был старший брат, тоже без отца. Забрались они как-то с пацанами на крышу и давай соревноваться: кто дописает до высоковольтной опоры, растопырившейся на углу нашей школы. Конечно, такое могло случиться: набегавшись, мы тоже вставали рядком где-нибудь у забора и старались изо всех сил повыше оставить мокрую отметину на его чувствительном боку. Состязанием это не считалось, а выдающиеся способности каждый исподволь, про себя, отмечал и думал: «Ничего, придёт время, и я поднатужусь». Но, как известно, чего не сделаешь сразу, не сделаешь никогда в жизни. Время пришло, и костёр тушат другие.

История симакинского брата врезалась в память. И сегодня, проезжая мимо школы, задираю голову, смотрю на крышу, на высоковольтную опору, на расстояние между ними и — сомневаюсь, но всё-таки завистливо вычерчиваю ту возможную, трагическую кривую его внезапного вознесения.

Вовка Симакин в класс не вернулся. Как-то во дворе он показывал фокусы с огнём, пока не обгорел и не попал в больницу. Зимой Симака хвастался чёрными крагами и всех нас ими дубасил. Ещё он обещал удивить мотиком, но приехал милицейский газик, из него вышли мильтоны, и Симаку увезли. Больше я его не видел.

Как-то я был дежурным и на перемене выгонял ребят из класса для проветривания, а Осипов вскочил на парту, снял ремень и врезал мне ребром пряжки по башке. Я схватился за голову, потом за Осипова... Потом Валентина Васильевна, увидев Осипова окровавленным, дала мне подзатыльник, испачкалась, закричала, и я побежал на Московский в травму. Там, весь в крови, просидел в очереди, пока не наложили швы. На следующий день, смертельно раненный, я гордо показывал забинтованную голову.

В третьем классе перед школой (учились мы во вторую смену) пошли на экскурсию в город, а потом — прямо на урок. Заходим в класс и чувствуем: пахнет, извините, говном. Валентина Васильевна стала ходить по рядам, принюхиваться — безрезультатно. Стала вызывать к доске, проверять подошвы — всё чисто. Стала требовать признаться — все молчат, а она всё ходит и носом шмыгает, и всё ко мне ближе и ближе. Я уже красный сижу, но не воняю.

Оказалось, Валера Осипов, сосед по парте, наложил. Пока были в городе, не справился с чувством. Валентина Васильевна его, конечно, выстыдила и отправила домой. У нас он больше не появился, перестал ходить в школу совсем, потом его зарезали. Вообще-то, он был двоечник и драчун из Манчжурии. Это такие два дома — «Порт-Артур» и «Манчжурия», построенные после известных событий на Дальнем Востоке под гостиницы. В мою пору там была коридорная система типа общаги, и ребят оттуда мы побаивались — все хулиганы.

У меня ещё был друг Вовка Егоров из «Порт-Артура», мы с ним в шахматы играли. Но его папу перевели в Москву, и они уехали, было жалко. А ещё по нашей улице ходил грузовой трамвай и на повороте визжал и сыпал искры. Можно было на ходу вскочить и прокатиться, но нам не разрешали, а хулиганы катались. Одному даже руки отрезало по локти, и он писал, вставляя ручку куда-то в расщелину предплечья. А ещё в подвалах нашего дома хранилась картошка, её осенью скатывали туда по лоткам, и она пахла, и где-то хранилось варенье — его ходили воровать…

Вот и всё. Из той школы меня перевели в другую.