Игла⁠⁠

— Если готов лезть туда, куда никто другой не сунется, без куска хлеба не останешься.

Эти слова, давным-давно, в 95-м году, сказал мне дядя Толя, мамин брат. Он тогда только вернулся с Севера — списанный по здоровью водолаз. Дядя Толя казался мне полубогом. Он ездил на раздолбанном, но крутом по тем временам японце, слушал Цоя и привозил из командировок такие деньги, какие моим родителям-инженерам и не снились.

Правда, тогда он не рассказал мне обратную сторону этой романтики. Он не говорил про, чёрную зависть коллег, про долги, в которые влезаешь между редкими заказами, и про то, как эти шальные деньги за три дня спускаются в привокзальных кабаках — просто чтобы заглушить дрожь в коленях. Просто потому, что каждый спуск под воду мог стать последним.

— На глубине соображать надо быстро, а чувствовать — медленно, — годы спустя говорил мне дядя Толя, когда я сам впервые натянул водолазный костюм. — Как только берег из виду скрылся, считай, что ты уже покойник. Тогда и работать легче.

Сейчас такой работы почти не осталось. Всё выполняют автоматические зонды, а живых людей зовут, только когда случается какая-нибудь мутная история. Где-нибудь кабель запутался, где корпус треснул так, что автоматика не подберётся, или когда надо достать то, о чем вслух говорить не принято.

И часто это «что-то» раньше было человеком.

Я работал на нигде не числившуюся контору. Созданную именно для таких деликатных поручений: поднять затонувшие секреты конкурентов, подчистить следы аварии, снять дорогие часы с утонувшего авторитета. Грязная работёнка для тех, кому нечего терять.

Команда у нас была под стать. Пашка — бывший морпех, огромный, неразговорчивый, плотно сидевший на каких-то таблетках, от вечно мучавшей его головной боли. Сенька — совсем пацан, худой, дёрганый, влезший в большие долги. И Марина, наш диспетчер связи. Хмурая девка с шрамом на верхней губе, которая ненавидела людей так сильно, что согласилась болтаться по Белому морю на ржавой посудине, лишь бы никого не видеть.

Заказ, из-за которого всё и началось, поначалу казался вполне стандартным. Нам дали координаты в Онежском заливе. Затонувший ещё в девяностые частный теплоход. Нужно было спуститься и забрать из капитанской каюты железный ящик. Что внутри — заказчик не уточнил. «Увидите — поймёте», — сказал его посредник.

Но было одно условие, которое нам очень не понравилось. К нам на борт подсел их представитель.

Мы не любили лишних пассажиров. Наш катер «Угрюмый» — старая куча ржавого железа, где буквально каждый сантиметр на счету. К тому же, если бы приличный человек увидел, в каких условиях мы работаем и на каком оборудовании спускаемся, он бы в ту же секунду разорвал контракт.

Пассажира звали Глеб Валерьевич. Мужчина лет пятидесяти, в дорогой, но неброской куртке, аккуратных очках и с короткой седой бородкой. Он был похож на преподавателя вуза, если бы не его манеры. Глеб Валерьевич не страдал морской болезнью, не пролил ни капли чая, когда нас швыряло на волнах и лучше Пашки умел вязать морские узлы. Он молчал, вежливо улыбался и никогда не выпускал из рук кожаный портфель.

На третий день пути, когда мы подошли к точке, Марина отозвала меня в рубку. У нее было бледное лицо.

— Я в его портфель заглянула, пока он в гальюне был, — прошептала она, кусая сухую губу. — Там кобура. И глушитель. Он с волыной приехал, Илья.

Я тут же всё рассказал Пашке. Он ничего не ответил, только сплюнул в серую, пенистую воду за бортом — у него самого в каюте лежал незарегистрированный ствол. А вот Сенька занервничал. Он долго смотрел на свинцовое небо, по которому ползли тяжелые тучи, и тихо сказал:

— Оружие — это ладно. Плохо, когда не знаешь, для кого оно приготовлено.

Эти его слова, застряли у меня в голове, как заноза.

Мы начали готовить снаряжение. Вдруг выяснилось, что эхолот выдает сплошные помехи, а кабель-сигнал перекручен. Нам пришлось отказаться от предварительной разведки. Пришлось идти вслепую. Было уже за полдень, небо темнело, поднимался ветер, но Глеб Валерьевич мягко, но настойчиво попросил не затягивать. В его глазах за стеклами очков появилось какое-то лихорадочное, голодное напряжение.

Мы с Пашкой и Сенькой начали погружение.

Вода Белого моря — это не курорт. Она тёмная, густая, как жидкий мазут, и холодная настолько, что даже через загубник ломит зубы. Мы падали в эту бездну, и я, как всегда, посмотрел вверх, на чёрный силуэт нашего катера. Он казался крошечным гробом, качающимся на границе жизни и смерти.

Координаты врали. Теплоход находился на гораздо большей глубже, чем обещал заказчик. Нам едва хватало длины шланга.

Когда в свете фонариков показалось дно, мы замерли. Вокруг затонувшего судна, в мутной воде, что-то медленно колыхалось.

Это были тела. Четыре трупа. Вода сохранила их — на такой глубине, в ледяной воде, процессы разложения идут намного медленнее. Лица раздулись, став похожими на серое мыло, глаза давно выели бокоплавы. Но странно было другое: каждый из них был привязан обрывком троса к какому-то тяжёлому предмету — обломкам шпангоутов, колосникам. Словно они сами завязали эти узлы, а потом шагнули за борт.

Сейчас мы не пытались шутить, хотя обычно водолазы пытаются заглушить страшные моменты циничным юмором. Сейчас мы просто хотели сделать своё дело и поскорей убраться.

Теплоход лежал на борту, развороченный, с чёрными краями проломов. Похоже, на нем произошёл пожар или взрыв. Пашка остался у входа, страхуя шланги, а мы с Сенькой, через разбитое окно надстройки, протиснулись внутрь.

Внутри замкнутого пространства я схватил приступ клаустрофобии. От движения ласт поднялась взвесь ржавчины и ила, видимость упала до нуля. Фонарик то и дело выхватавал из темноты то обрывок сгнившего ковра, то всплывшую консервную банку. Казалось, стены сжимаются, готовые раздавить нас, как клопов.

Каюту капитана мы нашли быстро. Изнутри дверь была завалена сейфом и какими-то железными шкафами. Кто-то очень не хотел, чтобы сюда входили. Или чтобы отсюда выходили.

Нам пришлось повозиться. Сенька помогал ломиком, я тянул. Наконец, металл поддался.

Внутри каюты, в углу, мы нашли тот самый ящик. Тяжёлый, окованный железом сундук, больше похожий на старинный гроб. Рядом с ним, приковав себя наручниками к ручке сундука, лежала женщина. Капитан. Её лицо превратилось в кошмарную маску из грязи и обглоданной кожи, но на губах застыла безумная, какая-то торжествующая гримаса. Её волосы шевелились в токе воды, словно живые черви.

Я приблизился, и мне показалось, что её челюсть двинулась. Из открытого рта медленно, лениво выплыл склизкий налим.

Под её рукой, внутри приоткрытого сундука, лежал человек.

Он не был похож на утопленника. Никакого признака гнили, ни раздутого живота. Мужчина в тёмном, дореволюционном сюртуке выглядел так, словно его только что туда положили. Кожа была белой, как парафин, гладкой и чистой. В его груди торчала тяжелая, кованая железная игла — длинный, почерневший от времени штырь с рукоятью в виде перекошенного креста.

Внезапно в наушниках зашипело. Голос Марины сорвался на крик:

— Илья! Слышишь?! Он... он мне ногу прострелил! Этот сука... Глеб... Он говорит, если вы не выните штырь, он перережет шланги! Илья, помогите!

В трубке раздался глухой хлопок и истошный, захлебывающийся вой Марины. Глеб Валерьевич выстрелил ей в колено. Для убедительности.

Мы отсюда не выберемся, если не сделаем то, что он хочет.

Я схватился за рукоять железной иглы. Но она крепко вросла в тело. Я уперся ногами в край сундука, тянул изо всех сил, но она не поддавалась.

— Я иду к вам, — прохрипел в наушниках голос Пашки.

Он нарушил главное правило — никогда не входить в завал вдвоем. Но выбора не было. Пашка протиснулся в каюту, отпихнул меня своими огромными ручищами и взялся за крестовину. Его плечи напряглись, из клапана выдоха повалили пузыри. С жутким, скрежещущим звуком игла поддалась.

Пашка выдернул её.

И в этот момент парафиновые веки человека в сундуке распахнулись.

Я никогда не видел таких глаз. Они были ярко-желтыми, светились, как у бешеного волка в темноте.

Пальцы мертвеца — длинные, с серыми острыми ногтями — мгновенно вцепились в горло Пашки. Нижняя челюсть твари отвалилась чуть ли не до груди, обнажая частокол мелких, игловидных зубов. В воде расплылось густое, чёрное облако крови. Пашка даже не успел ничего сообразить.

— Валим! — заорал я Сеньке, но из-за загубника получился лишь невнятный хрип.

Мы рванули назад. Я шел первым, за мной в пролом протискивался. Я оглянулся. Тварь из сундука уже бросила обмякшее тело Пашки и плыла за нами. Она изгибалась всем телом и сквозь муть я видел её горящие жёлтым светом глаза.

Внезапно бедро Сеньки застряло в узком проходе. Он забился, поднимая тучи ила. Тварь настигла его. Я увидел, как ее пасть сомкнулась на его шее. Раздался хруст, Сенька дернулся, его маска наполнилась кровью, и он обмяк.

Я выкатился из пролома наружу. Стук сердца отдавал в ушах так, что казалось, лопнут перепонки. Я рванул вверх по тросу, забыв обо всем на свете.

Подъем с шестидесяти пяти метров требует остановок для декомпрессии. Если выскочить из воды как пробка — кровь закипит, азотные пузыри разорвут суставы, легкие превратятся в кровавую пену. Дядя Юра учил: «Спеши медленно, иначе сдохнешь не добравшись до трапа».

Я завис на глубине тридцати метров, судорожно вцепившись в спусковой конец. Секундная стрелка на наручном приборе издевательски медленно ползла. Сердце колотилось в горле, разрывая виски.

Я посмотрел вниз.

В чёрной бездне под моими ластами зажглись две жёлтые точки.

Тварь поднималась за мной. Ей не нужны ни баллоны с кислородом, ни ласты, извиваясь словно гигантская белая пиявка. Она делала это не спеша, словно смакуя погоню, зная, что я привязан к этой чёртовой глубине, заперт собственной физиологией.

К чёрту кессонку. Лучше сдохнуть от пузырей в мозгу, чем угодить в эту пасть.

Я зажал клапан плавучести, надул жилет и рванул вверх, молясь только о том, чтобы не лопнули альвеолы.

Я вылетел на поверхность, как пробка из бутылки. Серое небо, хлещущий ледяной дождь, рёв дизеля. Волна тут же швырнула меня на покрытый ракушками борт «Угрюмого».

Колени уже жгло — кессонная болезнь выкручивала суставы. Я, воя от боли, вскарабкался по штормтрапу и рухнул на склизкую палубу.

У надстройки стоял Глеб Валерьевич. Пистолет в руке опущен дулом вниз. Рядом, привалившись к ящику со снастями, сидела Марина. Лицо белое как мел, штанина на правом бедре насквозь пропитана темной кровью. Она хрипела, сжимая рану скрюченными пальцами.

Глеб Валерьевич посмотрел на мои руки.

— Где игла? — крикнул сквозь шторм он.

— Внизу… у Павла остался, — вместе с пеной и рвотой, выплюнул я ответ.

Глеб Валерьевич скривил тонкие губы в подобии улыбки.

— Значит, вытащили. Хорошо. Очень хорошо.

Ему не нужен был сундук, ему нужно было освободить то, что лежало на дне. Сам он нырнуть не мог — глубина не прощает дилетантов. Ему нужны были козлы отпущения. Дураки с аквалангами.

— Спасибо за службу, ребята, — сказал Глеб Валерьевич и вскинул ствол, целясь мне в лицо. — Хозяин оценит.

В этот момент «Угрюмый» провалился между двух волн. Палуба ушла из-под ног, Глеб Валерьевич подпрыгнул, теряя равновесие. Марина, зарычав сквозь стиснутые зубы, метнулась по мокрому настилу вперёд и вцепилась рукой ему прямо в щиколотку.

Глеб Валерьевич выстрелил — пуля звякнула о железный фальшборт, сорвав сноп искр. Я, забыв про разрывающую боль в ногах, схватил тяжёлый багор, валявшийся у ног, и наотмашь, со всей дури, всадил острием ему прямо в шею.

Глеб Валерьевич попытался закричать, но захлебнулся кровью, выронил оружие и перевалился через низкий борт. Плеск воды утонул в грохоте шторма.

Марина, тяжело дыша, лежала на животе.

— Паша, Сенька?.. — прошептала она.

Я только мотнул головой, подползая к ней.

— Надо уходить. Заводи… заводи второй контур.

Я не успел договорить.

С кормы, из бурлящей пены за винтом, послышался звук. Мокрый, тяжелый шлепок. Потом лязг трапа.

Оно поднялось на палубу.

На воздухе существо выглядело ещё страшнее. Высокое, выше двух метров, тощее, с длинными руками, свисавшими почти до колен. Кожа под серым дождем отливала синевой мертвечины, а под ней — прямо у нас на глазах — вспухали, перекатывались и лопались чудовищные пузыри вызванные кессоной болезнью. Любого человека декомпрессия тут же убила — разорвала бы на куски, превратила бы в фарш, но эта тварь даже не морщилась.

Оно подошло к фальшборту, посмотрело вниз — туда, где только что был Глеб Валерьевич. В жёлтых глазах застыло ленивое, сытое равнодушие. Тварь открыла пасть — с подбородка на доски закапал густой чёрный кисель — и издала странный, гортанный звук, похожий на скрип сухого дерева на ветру.

Потом оно повернуло голову ко мне.

Я не мог двигаться. Ноги окончательно онемели, спину стянуло судорогой. Марина рядом тихо заскулила, зажмурившись и вжавшись лицом в доски.

Тварь сделала шаг. Запахло тухлой рыбой, тиной и холодом. Её пальцы, увенчанные серыми когтями, потянулись к моему горлу.

Я закричал, рванулся в сторону, перевалился через борт и полетел в ледяную темноту.

Удар о воду вышиб из груди остатки воздуха. Меня закрутило в водовороте, потащило под днище. Жилет-компенсатор вытолкнул меня наверх метрах в двадцати от сейнера. Я беспомощно качался на волнах, захлебываясь горько-солёной водой, глядя, как ржавый силуэт «Угрюмого» медленно уходит во тьму шторма.

На корме, освещенная тусклым топовым огнём, стояла высокая худая фигура в чёрном костюме. Она смотрела не на меня, а на далекий, невидимый в тумане берег.

Утром меня подобрали браконьеры. Сказали, что приняли меня за бревно.

Затем я провёл четверо суток в барокамере. Врачи удивлялись, как я вообще выжил: суставы выкрутило так, что теперь я хожу только с тростью и хромаю на обе ноги, а левое ухо навсегда оглохло.

Полиции я наплёл про внезапный шквал, взрыв газового баллона на камбузе и смытую за борт команду. Мое вранье никого особо не интересовало: старый сейнер, три шабашника, штормовое предупреждение — обычное дело для здешних мест. Обычный несчастный случай.

Наш катер «Угрюмый» был вскоре обнаружен. Его нашли спустя три дня, на заброшенном причале под Кемью, в пятидесяти километрах от места погружения. Он, аккуратно пришвартовался к берегу, посреди ночи.

Когда пограничники поднялись на борт, на судне никого не оказалось. Но в рапорте дежурного была одна странная деталь, из-за которой у меня снова заложило уши, как будто я снова погрузился на глубину.

На пыльном полу в рубке остались чёткие, ещё не просохшие следы босых ног. И вели они с катера на берег, прямо в сторону проходящей не далеко федеральной трассы.