Глазастик⁠⁠

Юля на первом же рейсе поняла, что не сможет долго продержаться на новой работе.

Проблемы расползались подобно трещинам в несущей стене. И первая, как ни странно – отсутствие равновесия: каждый шажок по салону, словно по канату в сотне метров над землей, неизбежно бросал в дрожь. Автобус то резко тормозил, то гнал как ненормальный, и привыкнуть было почти невозможно.

Однажды на повороте ноги подкосились, и Юля чуть не упала в компанию студенток, чьи лица расплылись в неловких улыбках. Они узнали ее и снисходительно спросили как дела.

— Да вот, — Юля попыталась спрятаться за маской легкомыслия, — работу работаю.

Одногруппницы перестали улыбаться. Может, устали изображать дружелюбие, а может, осознали как выглядит нищета в их возрасте. И это было второй, самой унизительной проблемой.

Юля встречала в автобусе своих знакомых, брала деньги за билет и не могла отвлечься от мысли, что все они смотрят на нее свысока. На нее – худую сутулую девочку с тонкими запястьями, укрытыми черными рукавами заношенной толстовки, и тощими ногами, на которых любые мало-мальски зауженные джинсы выглядели как обертки для зубочисток.

Но, как ни крути, зарабатывать было нужно, а размениваться на жалобы не хватало времени. Мама недавно потеряла работу и перестала присылать деньги, поэтому доучиваться приходилось за свой счет.

— Да нормально все, мам, — всхлипывала Юля, общаясь по телефону. — Ты не переживай, главное.

— Юль, я денег займу у кого-нибудь, переведу тебе, — мамин голос удушал едким волнением. — Ты только скажи.

Костлявые плечи навострились. Юля часто поднимала их просто по привычке, даже когда не было холодно.

— Да ничего мне не нужно, ма! — она едва не топнула ногой, как маленький ребенок. — Говорю же, работу нашла!

— Да какая там работа! У тебя же диплом скоро!

— В следующем году.

— А это разве не скоро? Ты про учебу там не забывай, слышишь?

— Не забуду, ма. Ты не переживай так. У тебя же сердце слабое.

— Да чего уж мое сердце, Юль. Ты мне… — в трубке послышалось слабое шипение. — Ты мне звони только.

По щекам текли слезы. Юля закивала, а вслух ответила лишь преступно-тихое:

— Ладно.

Высохли слезы на щеках.

Наступили серые дни.

Рабочие часы тянулись медленнее улитки, а автобус гнал в привычно-бешеном темпе. Говорят, время идет быстрее, если оно закручивается в спираль, а для этого надо привыкнуть делать одно и то же.

Но все оказалось неправдой: машинальные действия по сбору мелочи ничего не ускоряли, только втаптывали Юлю все глубже в грязь повседневности.

На пригородном маршруте у нее закружилась голова, и одна пассажирка – немолодая женщина с пепельными волосами – предложила ей остановить автобус, чтобы Юля могла выйти подышать.

— Ничего страшного, — отмахнулась Юля, — я почти привыкла.

За окном чередовались облетевшие голые деревья. Небо покрылось темными тучами, а лужи – бледным инеем.

Обветренные губы незнакомки были ярко накрашены. Юля никогда раньше не видела, чтобы кто-то красил губы в болезненно-белый, словно собираясь изобразить в театре грустного Пьеро, но женщине, как ни странно, этот цвет подходил.

— У тебя красивые глаза, — обратилась она к Юле. — И очень уставший взгляд.

Юля привыкла отмахиваться от комплиментов – чаще всего они звучали неискренне, как утешение, – но в устах пепельной женщины не было ни капли пустой лести.

— А у вас интересное лицо.

Женщина улыбнулась:

— Прямо-таки интересное?

Юля нервно оглянулась на водителя автобуса: а можно ли ей вообще общаться с пассажирами – вдруг это непрофессионально, и на нее донесут, а затем уволят?

— У тебя глаза цвета молочного улуна, ты знаешь? — вновь заговорила незнакомка.

За окном хоть и бушевала пасмурная осень, снежная женщина неумолимо вселяла мысль о вечной зиме. Юля поежилась

— Я не пью молоко.

— Это не молоко, глупышка, — хихикнула незнакомка. — Это чай такой.

Юле не нравилось, когда ее называли глупышкой, но пепельной женщине, казалось, можно было простить все на свете.

Она резко переменилась в лице, и уголки ее мертвенно-белых губ поползли вверх:

— А у моей девочки глаз нет. Но если бы вдруг появились, то лучше бы они выглядели как у тебя.

У Юли невольно задрожали колени:

— А что случилось с вашей…

Автобус резко затормозил, и Юля вцепилась в поручень. Двери со скрипом открылись, и в салон задул свежий ветер.

— Ты не обижайся, — бросила женщина, вручая Юле черную карточку, — но кондуктор из тебя так себе. Поэтому можешь поработать со мной. Зарплатой не обижу.

Юля не заметила, как лес сменился городским пейзажем. Казалось, она проснулась от долгого сна, когда впервые взглянула на визитку.

На ней, чуть ниже телефонного номера, был нацарапан вопрос:

“Станешь новой мамой?”

*

Все шло хорошо, пока мамин рассудок не превратился в сухую скрюченную ветку.

Мила представила хруст, с которым обычно ломала вафли за обеденным столом — вместо любимых шоколадных ей теперь доставались мерзкие лимонные, но даже они были лучше, чем последние приготовленные мамой завтраки: от утренней овсянки пахло если не ржавчиной, то заплесневелой тряпкой.

Может, это и хорошо, что она ничего не видела — наблюдать с каждым днем угасающую маму было бы невыносимо, и Мила мысленно благодарила темноту, объявшую ее с самого рождения. Бог забыл подарить Миле хорошие глаза, но она его за это не винила, у него на небе наверняка нашлось много дел и без ее зрения.

Мила шла по коридорам жизни на ощупь, опираясь лишь на маму и тетю, а теперь с мамой что-то случилось, и самая надежная опора в один миг пошатнулась.

Надломилась.

— Ма? — окликнула Мила, садясь утром за стол.

Никакого ответа. Наверное, она ушла с кухни, хотя секунду назад — Мила готова была поклясться — она открывала холодильник.

Нащупав картонную коробку и холодную пластиковую бутылку, Мила засыпала в миску хлопья и залила молоком.

По коридору словно заморосил дождик — кошачьи лапки ритмично застучали по полу, и маленький Ушастик, потеревшись о ее ногу, почти бесшумно запрыгнул на соседнюю табуретку. Вот чье присутствие невозможно было не заметить.

Миле нравилось, как она его назвала, хотя тетя долго находилась в недоумении. Говорила, он совсем не ушастый и в кличке буквально ноль смысла. А Миле нравилось. Она трогала его уши, и они казались большими и гладкими, как у гремлинов из сказки.

Кот тихо мяукнул, и Миле захотелось мяукнуть в ответ, но она задумалась: вдруг ее неумелое “мяу” будет означать нечто плохое на языке кошек. Тетя говорила, что с таким лучше не шутить. Кошки многое понимают. Даже больше людей.

Мила захрустела хлопьями, а кот все не переставал канючить — сначала долго мяукал, а потом залез на коленки и стал тереться.

— Ну хватит, — запричитала Мила, легонько отталкивая его морду, — чего с тобой такое?

В последнее время, он вел себя странно: пугался каждого шороха, будто в квартире появились какие-нибудь другие мамы.

— Ай!

Мила вдруг почувствовала что-то острое во рту – такое обычно бывает, когда в супе попадается кость. Продолжила жевать и резко ощутила болючий укол, словно укусила кактус.

Она не спешила выплевывать. Сначала провела языком, пока не наткнулась на что-то тонкое и металлическое на вкус.

Иголка. Только не обычная, а короткая, с пластиковой штукой на конце. Мила вытащила ее и отложила в сторону. Может, мама случайно уронила в коробку из-под хлопьев?

Со стороны спальни послышался шорох, будто кто-то встал у двери и стал молча наблюдать.

— Ма-ам?

Ответа не было. Почему мама молчала? Ведь если она встала с кровати, то могла пожелать доброго утра. А теперь она просто стояла. Стояла и смотрела.

— Мам, это ты?

Мила начала сомневаться. Последние дни мама почти не разговаривала, и пахло от нее не молоком и медом, как обычно, а чем-то тревожным, как в кабинете зубного.

Послышался громкий стук, и стоявший у порога бросился к двери.

— Чудненько! — с восторгом проговорила тетя.

*

Пепельную женщину звали Надеждой.

Она вежливо описала по телефону всю суть предлагаемой работы: следить и ухаживать за слепым ребенком.

— А ведь я буквально выбрала тебя за красивые глаза, — засмеялась Надя в трубку. — Ну ты как, согласна?

Юля тоже засмеялась и вдруг поняла, что с предыдущей работой теперь точно покончено. В гробу она видала эти автобусы и высокомерные взгляды.

Узнала адрес и пришла сразу на следующий день.

Квартира находилась в непримечательной хрущевке, почти на окраине, где кирпичные дома спокойно соседничали с деревянными, а город и деревня схлопывались в одно неуклюжее целое.

Рядом с дверью висела афиша: “Приглашаем вас в Театр Кукол – наше главное городское достояние”. А чуть ниже – объявление о временном отключении лифта.

Юля вздохнула: больше забитых автобусов она ненавидела только ступеньки.

Кое-как добравшись до девятого этажа, она чуть постояла, чтобы не показаться при встрече выдохшейся и раскрасневшейся. Но на лестничной клетке заметно пахло перегаром и чем-то горелым, поэтому Юле не хотелось сильно задерживаться.

Она постучалась в дверь, и та, как ни странно, открылась практически сразу, будто девушку нарочно ждали возле прихожей.

— Привет! — заулыбалась Надежда, впуская Юлю к себе. — А ты заметно похорошела! Такой ясный взгляд.

Юля опять раскраснелась, только теперь от смущения.

Едва она успела сбросить обувь, Надя повела ее на кухню, где познакомила с девочкой:

— Поздоровайся, Глазастик, — ее голос оказался даже приятнее, чем в прошлый раз. — Это твоя новая мама!

Юля едва не поперхнулась:

— Что, простите?

Девочка, лет восьми, сидела за столом перед миской кукурузных хлопьев и нервно одергивала пижаму. Глаза ее были завязаны белой тканевой повязкой, а с уголка губ стекала маленькая красная струйка.

— Тетя, это вы? — спросила девочка так, будто редко слышала ее голос.

Или только сейчас узнала о ее присутствии.

— Конечно я, Глазастик, — ответила Надя, салфеткой вытирая ей рот. — Что с тобой, ты поранилась?

— Иголки острые, — жалобно протянула она. — А где прошлая мама?

Пробежав взглядом по столу, Юля заметила как в разлитом молоке вырисовываются пятна крови, а в тарелке плавают канцелярские кнопки.

— Прошлая мама ушла, — белые губы застыли, а затем вновь растянулись в широкой улыбке, — но я нашла тебе новую.

— Не хочу новую. Хочу старую.

— Ну хватит тебе капризничать, взрослая уже.

С коленок девочки спрыгнул кот и, навострив хвост, потерся о Юлины ноги.

— Это наш Ушастик, познакомься. — Надя перешла на шепот, — Странная кличка, да? Он ведь совсем не ушастый…

Она погладила его, пройдясь по светлому загривку и черной мордочке.

— А это наша Мила! Просто чудо-ребенок, ты себе не представляешь. Умная, спокойная, вежливая. Любит слушать сказки и сочинять свои.

— Ага, — равнодушно кивнула Мила.

На кухне горел тусклый свет. В центре стола стояла пластиковая ваза с печеньем, а на тумбочке такие же кружки и миски. Металлическими были только вилки и ложки, а ножей и вовсе словно не существовало.

Юля поздоровалась и зачем-то помахала Миле рукой.

Девочка вновь кивнула, только гораздо медленнее, будто засыпая на ходу.

— Она привыкнет к тебе, не беспокойся, — бодро заговорила Надя, уводя Юлю в другую комнату. — У тебя наверное возникли вопросы?

Начать стоило с малого. А может и нет:

— Откуда у девочки в тарелке иголки?

Надя наигранно вздохнула. Она явно не впервые отвечала на подобные вопросы:

— Вот поэтому прошлой маме и пришлось уйти. В последнее время она странно себя вела. Причина мне не ясна, но, кажется, она поехала крышей, если ты понимаешь о чем я.

— Вы хотите сказать, это она добавила кнопки в коробку с хлопьями?

— Ну а кто еще? Не я же.

— А почему вы называете меня новой мамой?

— Не бери в голову, — отмахнулась Надя. — Просто, когда ее мать умерла, я пообещала, что найду ей новую. По-дурацки очень звучало, да и жестоко как-то. Но она была очень маленькой и… В общем, не думай об этом. Она прекрасно понимает, что ты не ее мать.

Взглянув на часы, Надя сказала, что ей нужно бежать:

— Так, давай пробежимся по основному, окей? На кухне ты уже была: посуда вся пластиковая, чтобы девочка не поранилась. А ножи, если что, на самых верхних полках. Холодильник полный. Надеюсь, ты умеешь готовить? Мультиварка, гриль – всем можно пользоваться, не переживай.

Они перешли в бедно обставленную комнату с белыми обоями и белым ковром, где были только шкафы, кровать, и маленький столик – каждый без острых углов.

— Тут у нас комната Милы. В частности, умная колонка с кучей аудиокниг, сказки со шрифтом Брайля – потихонечку осваиваем – ну и всякие тактильные игрушки.

Не успев зацепиться взглядом хоть за какую-то вещь, Юля спешно удалилась за Надей в коридор.

— Дальше твоя комната. Можешь жить в ней сколько пожелаешь. Ты же сейчас учишься, да? Вот, как раз до университета недалеко.

— Подождите, вы… Выделяете мне комнату?

Надя виновато улыбнулась и пожала плечами:

— Меня чаще всего не будет дома – слишком много работы в театре. Так что придется тебе пока взять все под контроль. Но ты не волнуйся, все накладные расходы на мне, а если что непонятно, ты пиши – я отвечу. И за Глазастика не беспокойся, когда одну будешь оставлять. Она знает квартиру как свои пять пальцев, даже лучше меня ориентируется.

— А что в третьей комнате?

— Тебе нельзя туда заходить.

Повисло молчание, прерываемое лишь громким тиканьем часов.

— Прости, если вдруг напугала, — засмеялась Надя. — Я не Синяя борода, и мертвых девушек не коллекционирую. Там просто моя кукольная мастерская, и я не люблю, когда кто-то видит мою работу изнутри, понимаешь?

— Вы в театре кукол работаете?

— Именно так. Новый сезон сжирает все время, и Глазастика не с кем оставить. Хорошо хоть тебя встретила.

Она отсчитала денег на накладные расходы, оделась, еще раз поблагодарила Юлю и перед самым уходом вдруг вспомнила:

— И еще, ни в коем случае не снимай с Глазастика повязку, ладно?

— Почему?

— Просто не надо.

С этими словами, Надежда вышла за дверь.

И больше Юля ее никогда не видела.

*

Новая мама готовит лучшие в мире блинчики, и от нее всегда пахнет клубникой!

Ей очень понравилось, когда Мила упомянула это за завтраком, ведь, как она потом рассказывала, никто на учебе ни разу не делал ей комплиментов насчет новых духов.

— Это потому что у меня обостренные чувства, — говорила Мила. — Я даже знаю, когда ты грустная, а когда нет.

— А сейчас у меня какое настроение?

Новая мама с непривычки не находила себе места. Ей отчаянно хотелось куда-то деться, но пространства вокруг будто не хватало.

— Тебя что-то тревожит.

Хоть Мила и попала в самую точку, поводов для радости не было.

Мама вздохнула:

— Просто все как-то неправильно. Эта квартира как отдельный мир.

— Я не знакома с другим миром, для меня все одно – темнота.

— Знаешь… Для меня, наверное, тоже

Мила не могла понять, что мама имела в виду, но, наверное, это было связано с маленькой радостью и большой грустью. Даже тихое мурлыканье Ушастика не веселило ее.

Шли дни, мама рассказывала сказки, играла с девочкой в настольные игры, и даже подступилась к Маленькому принцу со шрифтом Брайля.

— Ты правда все понимаешь, водя пальцем по точкам?

— Просто я не читаю книгу. Я ее чувствую.

Однажды, укладывая Милу спать, мама рассказала, как в детстве боялась выключать свет в дальнем углу комнаты. Страшно было идти по темноте в кровать, поэтому она резко щелкала выключателем и со всех ног бросалась под одеяло. У нее громко билось сердце, и она боялась высунуться наружу.

Мила живо представила это, и у нее самой застучало сердце.

А потом мамины руки сомкнулись на ее затылке.

— Не надо, — спохватилась Мила, отстраняясь к спинке кровати. — Я сама сниму.

— Почему? Ты не доверяешь мне?

— Просто тебе не нужно видеть меня без повязки. Предыдущие мамы видели, и после этого они стали странно себя вести.

— Предыдущая мама тоже снимала с тебя повязку?

— Да. И если честно…

Мила перешла на шепот:

— Я все еще чувствую ее присутствие.

*

Канцелярские кнопки умещались в маленькой крышке из-под молока, и Юля все никак не могла перестать на них смотреть.

Луна, очерченная хмурыми облаками, светила сегодня как никогда ярко. Свет проходил сквозь кухонное окно, и падал на одну единственную печеньку в вазе. Юля стеснялась ее есть – а то будто заберет у ребенка последнюю.

Но раз уж небо дает знак, то почему бы и нет?

Шоколадный вкус напомнил о маме: она часто делала пирожки, блинчики, и почти такое же печенье.

А сегодня мамы не стало.

Даже последнего разговора, как это часто бывало в фильмах, не состоялось – мама просто умерла, а Юля ничего не почувствовала.

Только мир стал темнее.

Крошки печенья посыпались на пол, а по щекам потекли слезы. Она не представляла, как теперь жить одной, без маминого тепла.

Она подумала, что душа ее пуста, раз она недостаточно сильно страдает, и чтобы доказать кому-то – Богу, Дьяволу, себе, – что она живая, честная и искренне может страдать, как все люди, взяла в охапку горсть канцелярских кнопок и бросила себе в рот, принявшись жевать и жевать, морщась от боли, и жевать, и жевать…

Десны закровоточили. Одна игла впилась, кажется, в самый нерв, и Юля завопив от боли, выплюнула все без остатка, вместе с окровавленной слюной.

Почему все так?

Это была не та жизнь, которой она хотела, но и никакой другой ей тоже было не надо. Зачем вообще людям приходится вырастать, выживая в замызганных хрущевках; дышать одним воздухом с разлагающимися призраками прошлого?

Юля вдруг услышала скрип, доносящийся из коридора.

Обернулась: звук проникал из дальней комнаты, в которую Надя строго запретила входить.

Шаг за шагом, Юля приблизилась к двери и прислушалась. В комнате будто появилась еще одна дверь, раскачивающаяся туда-сюда на сквозняке, издавая характерный скрип ржавыми петлями.

Юля задержала дыхание и вошла внутрь.

Лунный свет озарял кресло, в котором сидела длинная кукла в человеческий рост. Были видны очертания марионеток и фарфоровых девочек, сидящих на полках с мертвенно-белыми лицами.

Подойдя ближе, Юля зажгла светильник с красным абажуром, и в кукольных глазах появилось отражение, будто стеклянные зрачки запечатлели падающую комету.

Одна рука гигантской куклы беспорядочно, словно по чьей-то воле, двигалась на шарнирах, а вторая…

Была человеческой – из плоти и крови. Она совсем не двигалась, сустав выглядел неестественно переломанным – будто застыл на переходе из одного состояния в другое.

Из человеческого сустава в кукольный шарнир.

— Ты и есть прошлая мама? — спросила Юля, обращаясь к фарфоровому лицу.

Получеловек-полукукла неотрывно смотрела в пустоту. Ее искусственные бледные веки едва заметно дрогнули.

Юля отпрянула, но не могла оторвать взгляд от безжизненного и в то же время такого живого фарфорового лица.

В голове потяжелело, в глазах затуманилось... Лунный свет растворился в красном свете абажура, словно кровь в молоке.

Сердце забилось оглушительным гонгом. Юля побежала по коридору на кухню и села возле окна, обхватив колени, и повторяя про себя:

— Мама, мама, мама…

Это даже не смерть, думала она.

Это итог.

Ведь что по сути ее жизнь? Колея.

А теперь, когда мамы больше нет и колея размылась. И куда ей теперь, одной?

Она подумала, что могла бы найти утешение в руках пепельной женщины. Ее даже звали красиво и под стать – Надежда.

Кукольный театр, свет керосиновых ламп…

То ли от собственной беспомощности, то ли по наваждению, Юля стала представлять как это прекрасно – выступать на одной сцене с такой талантливой женщиной, с такой прелестной и обворожительной…

Мамой.

Надо лишь переступить за грань.

Увидеть то, чего нельзя.

Маленький Ушастик заполз под руку и успокаивающе замурлыкал.

Юля вытерла слезы и сделала глубокий вдох.

Погладила на прощание кота и тихонько прошла в комнату девочки. До боли зажмурившись, забралась к ней под одеяло и прислушалась к неспешному посапыванию: наверное, Миле снился хороший сон.

Она приобняла ее и постаралась дышать в такт.

Открыла глаза и чуть не вскрикнула от ужаса – дыхание перехватило холодной судорогой в горле.

Вгляделась в черные зияющие дыры на лице Милы…

И зрачки ее в миг остекленели.

*

Надежда пришла домой, взъерошила волосы на голове Глазастика и, пройдя к себе в мастерскую, почему-то ни капли не удивилась.

К прошлой маме добавилась новая.

Она лежала на полу головой вниз. Переход прошел без нареканий, чего не скажешь о другой – сидящей в кресле. Та все еще изредка билась в конвульсиях, и Наде не осталось иного выбора, как наконец прервать ее мучения. Взяв молоток, Надя одним точным ударом проломила ей голову.

А жаль, кукла могла получиться очень красивой.

Настала очередь второй мамы – Надя уже плохо помнила ее имя – Юля вроде?

Она перевернула ее и осмотрела: прекрасный переход, ни одной человеческой детали.

Жаль только, кукла некрасивая.

Надя двумя ударами разломила ей шею, и подобрала с пола голову:

— Но глаза… — с восхищением прошептала она, утопая в стеклянных зрачках. — Глаза цвета молочного улуна…

Это прелесть.

Она с размаху разбила голову о пол, словно копилку, и подобрала выкатившиеся блестящие глазки.

— Чудненько, — затрепетала она от восторга.

*

В соседней комнате сидела Мила и вздрагивала от каждого нового стука молотком.

Стиснув зубы, она физически чувствовала хруст разбитого фарфора.

И шелест мусорных мешков.

Выход в город