Глава 2⁠⁠

Я уже занес камень, чтобы обрушить его на замок, но что-то меня остановило. Слишком уж гладко всё складывалось.

Я отступил на шаг от сундука и медленно, внимательно осмотрел пляж.

Первое, что бросилось в глаза — песок вокруг сундука был нетронут. Ни отпечатков ног, ни борозд от того, что его тащили. Он лежал здесь так, будто вырос из земли. Или будто его поставили здесь очень, очень аккуратно. Слишком аккуратно для предмета, выброшенного штормом.

Второе — медные оковы. Я присмотрелся внимательнее. Медь была чистой, почти блестящей, без характерного зеленоватого налета, который появляется от морской воды за считанные дни. Если этот сундук провел в океане хоть ночь, он должен был бы покрыться солью и окислиться. Но нет. Он выглядел так, будто его только что вынесли из сухого трюма.

Третье — замок. Я наклонился ближе.В скважине не было ни следа ржавчины. Ни пылинки. Ни песчинки. Замок был смазан. Кто-то заботился о нем. Кто-то, кто хотел, чтобы этот сундук открыли.

Я выпрямился и огляделся по сторонам. Джунгли по-прежнему молчали, но теперь это молчание казалось мне зловещим. Я посмотрел на камни, которые хотел использовать. Куча булыжников рядом. Слишком удобно. Словно кто-то оставил их здесь специально для меня.

Мой взгляд упал на обломок весла. Красное дерево, гладкое, отполированное водой. На нем были видны какие-то насечки. Я подошел и поднял его. Странные символы, вырезанные ножом. Круг с точкой внутри, змея, кусающая свой хвост, и еще какие-то знаки, которых я не знал. Но один я узнал. Крест. Что-то, что я видел в книге о конкистадорах, когда служил юнгой на «Святом Георгии». Это был ацтекский символ.

Бросил камень в песок. Он упал с глухим стуком, и этот звук показался мне оглушительным в царящей тишине. Плевать. Плевать на сундук, плевать на золото, плевать на все тайны этого проклятого острова. Я хотел пить.

Я поднял обломок весла — тяжелый, из красного дерева, длиной мне по пояс. Не кортик, конечно, но если придется, я смогу проломить им череп. Насечки на дереве я старался не рассматривать. Не сейчас.

Повернулся спиной к океану и лицом к джунглям. Стена зелени нависала надо мной, темная, влажная, безмолвная. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра в листьях. Только капли дождя, редкие, тяжелые, падающие с невидимых высот.

Сделал шаг вперед. Песок под ногами сменился жесткой травой, потом — мягкой, прелой листвой. Я вошел под сень деревьев, и мир изменился. Свет померк, воздух стал густым, как сироп, пропитанным запахом гниения и чего-то сладковатого, тошнотворного. Лианы свисали с ветвей, как удавки. Корни вылезали из земли, словно щупальца.

Я шел медленно, раздвигая веслом листья и ветки, вслушиваясь в каждый шорох. Тишина давила на уши. Я слышал только собственное дыхание и хруст листвы под ногами.

Вскоре наткнулся на тропу.

Она появилась внезапно. Просто в какой-то момент передо мной вместо сплошной стены кустарника открылась узкая полоса утоптанной земли, уходящая вглубь леса. Трава по краям была примята.

Я остановился. Сердце забилось быстрее.

Тропа была старая, но не заброшенная. Кое-где земля была утоптана совсем недавно. Я присел и присмотрелся. Среди грязи и опавших листьев виднелись отпечатки. Маленькие, узкие. Ступни. И еще какие-то следы — круглые, глубокие, словно от палки с утолщением на конце.

Тропа была опасна. Но она была единственным указателем в этом зеленом аду. Если я пойду по ней открыто, как гость, приглашенный на ужин, я могу стать этим ужином. Я пойду рядом, параллельно, скрытый листвой, и буду наблюдать.

Я пробирался сквозь подлесок, раздвигая ветки веслом, стараясь не наступать на сухие листья и не ломать хрусткие сучья. Каждый шаг занимал секунды. Я прислушивался после каждого. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождевой водой. Рубашка прилипла к телу. Но я не сдавался.

Тропа вилась слева от меня, на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Иногда она пропадала из виду, ныряя в овраги или скрываясь за стволами упавших деревьев, но я упорно держал направление. Я ориентировался по ней, как по компасу.

Через полчаса я услышал голоса.

Я мгновенно присел, вжавшись в корни огромного дерева, обросшие мхом. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились впереди, с той стороны, где должна была проходить тропа. Я пополз, медленно, на четвереньках, раздвигая листья руками.

Впереди показался просвет. Я увидел поляну — небольшую, ярко освещенную солнцем, которое наконец пробилось сквозь тучи. На поляне стояли трое.

Они были невысокими, коренастыми, с кожей цвета старой бронзы. Длинные черные волосы, перехваченные кожаными ремешками, спадали на плечи. Одеты они были в набедренные повязки из какой-то грубой ткани, а тела их покрывали татуировки — сложные, геометрические узоры, опоясывающие руки и грудь. У каждого на поясе висел нож из обсидиана — черного вулканического стекла, острого, как бритва. А один держал в руке дубинку с утолщением на конце — точно такую, следы от которой я видел на тропе.

Они разговаривали. Язык был гортанным, певучим, совершенно незнакомым. Я не понимал ни слова, но по интонации чувствовал — они спорили. Один, самый высокий, указывал рукой в сторону берега. Другой, с дубинкой, качал головой и показывал в противоположную сторону, вглубь острова. Третий молчал, стоял на страже, и его глаза медленно обшаривали джунгли.

Я затаил дыхание. Он смотрел прямо в мою сторону.

Секунды тянулись, как патока. Я чувствовал, как капля пота скатывается по лбу и падает на лист. Лист дрогнул. Стражник нахмурился, сделал шаг вперед, всматриваясь в тень деревьев. Я вжался в землю, стараясь слиться с корнями, стать невидимым, стать ничем.

Он сделал еще один шаг. Потом еще. Я видел его лицо — плоское, с широкими скулами, с глубоко посаженными глазами. На щеке — шрам, пересекающий татуировку. Он стоял в десяти шагах от меня. Если бы он сделал еще три шага, он бы меня увидел.

Но тут его окликнул тот, с дубинкой. Стражник обернулся, что-то буркнул в ответ и вернулся к своим. Спор продолжился. Я выждал еще минуту, потом начал медленно, дюйм за дюймом, отползать назад.

Когда поляна скрылась из виду, я поднялся на ноги и, уже не заботясь о шуме, побежал. Не по тропе — прочь от тропы, вглубь джунглей, куда глаза глядят. Подальше от этих людей. Подальше от их дубинок и обсидиановых ножей.

Я бежал, пока не споткнулся о корень и не упал, разбив губу о какой-то камень. Лежа на земле, тяжело дыша, я вдруг понял две вещи.

Первое: эти люди — не людоеды из страшных сказок. Они были похожи на ацтеков или их потомков. И у них были татуировки, ножи, дубинки. Они были организованы. Они были разумны. И они что-то искали — или охраняли.

Второе: тропа, по которой они ходили, вела куда-то. И они спорили о том, куда идти. Один указывал на берег — туда, где я оставил сундук. Другой — вглубь острова. Что там, в глубине? Что они охраняют?

Я поднялся, вытер кровь с губы и огляделся. Я был в чаще, без тропы, без ориентиров. Но я знал одно: где-то поблизости должна быть вода. Люди не живут там, где нет воды.