Глава 17 — Прощание⁠⁠

Судьба наносит герою очередной удар. Даже два.

Ссылка на книгу:
https://author.today/work/434487

Ветеранский санаторий находится за городом — в сторону Кобурга. Мы проехали мост и помчались по пустому шоссе. Мимо неслись жёлтые фонари.

— Никитка, Ники-ит, — тихо позвала Маруська. — Ты только не плачь, ладно?

— Никто не плачет. — Я через силу улыбнулся. — Всё хорошо.

Северов молчал, вглядываясь в темноту покрасневшими глазами. Всё было плохо. Очень-очень плохо.

— Как он? — в сотый, наверное, раз спросил я. — Что сказали?

— Инфаркт, — глухо ответил дядя Витя. — Уже который по счёту. Зря ты её взял. — Он сурово глянул на Мышку в зеркало. Та подобралась и вцепилась в куклу.

Куклу звали Валькой. Её сшила Маруськина мама, давным-давно. Это единственное, что от неё осталось. Маруська Вальку до сих пор везде таскает.

— Пусть, — отрезал я. — Так надо.

— Ладно, — кивнул Северов и втопил педаль газа. Мотор взревел, стрелка оборотов прыгнула вправо.

Мы подъехали к забору санатория. Охранник не хотел нас пускать, но Северов сунул ему купюру и властно распорядился:

— Открывай.

Мы припарковались у длинного, похожего на больницу здания. Да это и была больница. Потом мы бежали — по одинаковым, пахнущим лекарствами и хлоркой коридорам. Северов разглядывал таблички, ругался и хватал за рукава проходящих врачей.

Наконец мы нашли нужное отделение. На посту сидела медсестра — пожилая, уставшая, в новеньком халате с биркой. Она подняла голову от журнала и недовольно посмотрела на нас.

— Посещения закончились. Приходите завтра.

— Нам к Наумову, — Северов достал какое-то удостоверение. — Срочно.

Медсестра покосилась на «корочки», потом на меня с Мышкой.

— Родственники?

— Внук, — коротко бросил дядя Витя. — Где палата?

— Двести седьмая, — вздохнула медсестра. — Но долго не задерживайтесь. И ребёнка-то зачем притащили?

— Притащили, — буркнул Северов. — За мной!

— Я врача позову! — крикнула вслед медсестра. — И учтите — пациенту нельзя волноваться!

Северов не ответил — он быстро шагал по коридору, впечатывая каблуки в пол. Мы за ним еле успевали.

Я отсчитывал номера: двести четвёртая, двести пятая, двести шестая. Дверь двести пятой была открыта. Внутри, у кровати, тихо плакала какая-то женщина.

Мы остановились у двести седьмой. Сердце заколотилось. Во рту пересохло.

— Готов? — спросил дядя Витя. Я кивнул и взял за руку Мышку:

— Пошли.

— Не надо бы её… — начал Северов, но я молча прошёл мимо и взялся за ручку.

Дверь открылась беззвучно — тяжёлая, обитая чем-то мягким. В палате пахло лекарствами и старостью.

Дедушка лежал у окна, весь опутанный трубками. Рядом стояла капельница и тихо попискивал монитор — зелёная линия бежала по экрану, вычерчивая неровные зубцы. Лицо дедушки было серым, губы — синеватыми. Он дышал тяжело и со всхлипом.

Я замер в дверях. Мышка вцепилась в руку так, что стало больно.

— Дед, — позвал я тихо. — Это я.

Глаза у него были закрыты. Я шагнул ближе. Северов остался у двери — прислонился к косяку и закрыл лицо ладонью.

— Дедушка, — повторил я громче.

Дедушка открыл глаза — мутные, невидящие. Потом моргнул, и взгляд прояснился. Он посмотрел на меня, на Мышку. Губы шевельнулись.

— Никит… — Голос был хриплый, еле слышный. — Ты… приехал…

— Приехал, — сказал я и присел на край кровати. — Как ты?

Глупый вопрос. Дедушка улыбнулся — криво, уголком рта.

— Да вот… — прохрипел он. — Жив пока.

Мышка подошла ближе и тихо встала рядом. Она испуганно смотрела на дедушку и отчаянно прижимала к груди куклу.

— Это… кто? — спросил дедушка.

— Маруська, — ответил я. — Помнишь?

— А-а… — Он попытался улыбнуться. — Здравствуй… Марусенька… Как… папа?

Не отводя взгляда, Маруська кивнула. Потом протянула вперёд куклу — неловко и по-детски.

— Дедушка Андрей, это вам, — прошептала она. — Её Валька зовут.

Дедушка принял куклу и ласково улыбнулся:

— Спасибо, родная. Но ты… ты себе оставь. — Он с трудом перевёл дух. — Подружку свою.

— Вы как, Андрей Дмитриевич? — подошёл к кровати Северов. — Что-то нужно?

— Да что мне нужно… — улыбнулся дедушка. — Внука привёз — и хорошо. Взрослый ты совсем, Никитка. Мужчиной растёшь.

Его взгляд упал на рубашку, потом на портупею. Я думал, он обрадуется, но дедушка почему-то нахмурился.

— Это… что такое? — хрипло спросил он.

— Застава, — объяснил я. — Движение такое молодёжное, дядя Витя создал.

— Да ты что, Виктор? — Монитор нехорошо бибикнул, по экрану неровно запрыгала кардиограмма. Дедушка попытался приподняться, но бессильно осел на подушку.

— Лежите, Андрей Дмитриевич, — засуетился Северов. — Вам волноваться нельзя.

Монитор не унимался. Дверь распахнулась, внутрь ворвался молодой врач.

— Вы кто? — возмутился он. — Немедленно освободите палату! Приём посетителей завтра, с двенадцати до двух.

Он попытался вытолкать Северова, но тот выпятил челюсть и не сдвинулся с места:

— Отстань от пацана. У него кроме деда никого не осталось!

«Не осталось». Я растерянно посмотрел на Мышку. Она молча плакала, заливая слезами несчастную Вальку.

— Никита… не надо… — Дедушка задыхался. — Не надо… с ними…

— Немедленно выйдите или я вызову охрану! — повысил голос доктор. — Сестра! Ну где вас черти носят!

— Пошли, — потянул меня Северов. — Снаружи подождём.

Мы нашли какую-то скамеечку и молча уселись. Мимо пробежала медсестра, за ней ещё один врач. Северов ненадолго ушёл. Когда он вернулся, от него пахло сигаретами.

— Держите.

Он протянул нам два шоколадных батончика. Есть не хотелось, но дядя Витя твёрдо сказал:

— Надо.

Я развернул обёртку и принялся жевать. Перемазанная шоколадом Маруська ткнула кусочек в Валькину моську — угощала.

У Северова зазвонил телефон.

— Да, Валентина Петровна, — небрежно ответил он. — Да, у меня. Верну, когда смогу, не переживайте. Всего доброго.

— Ляпа ваша звонит, — подмигнул он. — Нервничает. Ничего, ей полезно.

— А правда, что её увольняют? — спросил я.

— Правда, — злорадно ответил дядя Витя. — Развела бардак, а теперь трясётся, заискивает. Пусть.

— Может, поедем? — спросил я с надеждой. — А завтра дедушку навестим. Вон тут врачей сколько. Помогут.

— Давай ещё подождём, — тихо сказал Северов.

Он оказался прав — долго ждать не пришлось. Дверь палаты распахнулась, и в коридор вышел врач. Увидев нас, он молча подошёл.

— Всё? — тихо спросил Северов. — Отмучился?

Врач опустил голову:

— Соболезную. Мы сделали, что могли.

И тут дядя Витя меня обнял — крепко, прямо как папа. Я всхлипнул пару раз, но сдержался — чтобы не пугать Маруську. Она, правда, всё равно разрыдалась.

— Ну всё, всё, — повторял дядя Витя. — Успокойся. Так даже к лучшему.

— Почему? — Я оторвался от него и быстро утёр глаза. — Что в этом хорошего?

— Завтра же тобой займёмся, — пояснил дядя Витя. — Теперь можно. Родственников близких не осталось.

— Хорошо. — Я всхлипнул и утёр слёзы. — А Маруське тоже… поможете?

Мышка молча прижалась ко мне. Северов улыбнулся, но не ответил.

***

— Никита, ты хочешь, чтобы Виктор Егорович стал твоим опекуном?

Я обвёл взглядом большой кабинет и кивнул. Тётка напротив вздохнула и сказала:

— Голосом, если можно.

Она была полной, седоватой и в дорогом брючном костюме. Волосы аккуратно подстрижены и уложены. Прямо как у Ляпы.

— Хочу, — сказал я. — Очень.

— Распишись здесь и здесь, — сказала тётка. — Обычно, конечно, это делается через суд, но в связи с положением…

— Всё, что ни делается — к лучшему, — вежливо улыбнулся Северов. — Спасибо, Марцелла Георгиевна. Мы можем идти?

Марцелла Георгиевна кивнула и убрала подписанное заявление в лоток к другим бумагам.

— Сидит, вся такая важная, — проворчал Северов, когда мы вышли из Кобургской управы. — А сама — ворюга, каких поискать. Но ничего, разберёмся. Дай только срок.

— А долго ждать? — спросил я. — Ну, решения.

— Из приюта тебя забираю сегодня, — бросил дядя Витя. — Будешь жить у меня. Я и комнату выделил.

— Я хочу у себя. Можно?

Дядя Витя остановился:

— Почему?

— Хочу, — твёрдо сказал я и посмотрел ему в глаза. — Это мой дом, понимаете? А у вас и так дел невпроворот.

— Я как-то даже не думал… — почесал щетину Северов. — В принципе, можно. Но учти…

— Я всем буду заниматься, — перебил я. — Мыть, убирать, ремонтировать. И в дедушкином доме тоже. Это всё, что осталось.

— Вообще, ты — законный наследник, — задумчиво протянул дядя Витя. — Опекунство оформлено, с любопытными соседями разберёмся. Все расходы я беру на себя, это не обсуждается. Но ты хоть навещать меня будешь?

— Конечно, буду. — Я засмеялся. — Скажете тоже.

— Мужик, — одобрительно сказал дядя Витя. — Снова приятно удивил. Тогда давай поедим, и я тебя отвезу, обживайся. Если что потребуется, учти: мы все рядом и поможем. Да и в покое не оставим, куча дел впереди.

Когда мы зашли, дядя Витя что-то долго мне объяснял. Я кивал и отвечал, а самому не терпелось, чтобы он ушёл. Некрасиво, знаю. Но я так устал от скученной приютской жизни.

Я, конечно, смалодушничал — попросил дядю Витю забрать мои вещи, чтобы не пришлось смотреть в глаза ребятам. Я утешал себя тем, что мы же всё равно увидимся в кают-компании. Но на самом деле было немного стыдно. Даже перед Лесовским.

Наконец Северов ушёл, оставив два пакета с продуктами и стопку талеров «на первое время». Я включил в розетку холодильник (он радостно заурчал компрессором), распихал по полкам еду и… принялся убираться.

Я, наверное, никогда в жизни так не убирался. И не потому, что дома было грязно — дядя Витя, как выяснилось, регулярно присматривал и за нашим, и за дедушкиным. Просто хотелось отвлечься от мыслей. В том числе о предстоящих похоронах.

Отдраив и оттерев всё до блеска, я переключился на дом дедушки. Он был меньше, так что с ним я покончил буквально за час. Разбирая брошенные на кровати вещи, я наткнулся на дедушкин свитер — старый, в катышках. Повеяло знакомыми запахами — табака, шерсти и тройного одеколона.

Я вернулся домой — как в тумане. Включил чайник, сел на стул, всё так же держа свитер в руках. А потом зарыдал — горько и протяжно. Не зарыдал даже — завыл, как волк на Луну.

Не в силах сидеть, я сполз на пол и свернулся калачиком, молотя кулаками по влажному ещё кафелю. Дедушкин свитер я подгрёб под себя. Он словно согревал — немного.

Я выплакивал всё сразу — папу, дедушку, даже Тольку с дядей Петей. Всё, что не доплакал раньше — выливалось из меня сейчас. Словно дамбу прорвало.

Не знаю, сколько я так прорыдал. Может, час, может, два. Потом в дверь позвонили.

Я вытер слёзы и встал. Отпихнул к ведру скомканную тряпку, посмотрелся в зеркало. Рёвушка-коровушка.

Звонок снова протяжно тренькнул. Принесла же кого-то нелёгкая! Может, Северов с вещами вернулся?

Открыв дверь, я замер. На пороге стоял Фёдор Николаевич.

— Привет, Никита, — сказал он.

Я молча на него смотрел. От злости в ушах зазвенело.

— Я… хотел поговорить, — начал ЭфЭн.

И вот тут я взорвался окончательно:

— Поговорить? Или попрощаться с «неполноценным»? Так вы не утруждайтесь, зачем? Я того не стою.

— О чём ты? — опешил очкарик.

Не дав ему опомниться, я высказал всё. И про подслушанный разговор в первую очередь.

Побледневший Фёдор Николаевич молча склонил голову.

— Всё не так… не совсем так, — только и сказал он.

— Больше добавить нечего? — Я опёрся плечом о косяк и скрестил на груди руки. — Тогда уходите.

— Нет, это не всё, — собрался с духом очкарик. — Я действительно хотел попрощаться и как-то объяснить, а ещё… В общем, прими мои соболезнования. Я вижу, ты плакал.

— Уходите! — процедил я сквозь зубы. — Чтобы духу вашего не было, ясно?

Фёдор Николаевич покачал головой и повернулся.

— Мы для вас ничто, пыль! — крикнул я ему в спину. — Приехали из своей красивой жизни неразумных учить!

ЭфЭн замер, будто я сказал что-то обидное.

— Я просто хотел помочь.

— Так и помогли бы! У Мышки… Маруськи Санчез отец сидит, ни за что. Дядя Витя бьётся, чтобы её выпустить, а вы с вашим майором даже не почесались!

— Как ты сказал? Маруська Санчез? Я не знал… — пролепетал ЭфЭн.

— Конечно, не знали, — усмехнулся я. — И про Дениса Кротова, и про отца моего, и про дедушку только сейчас дошло. Что вы вообще знаете? Кроме Древнего Рима?

— А ты ведь прав, — согласился внезапно очкарик. — Что я, действительно, о вас знаю?

Он ещё немного помялся и ушёл. Я захлопнул дверь, чудовищным усилием воли заставил себя помыться и упал в кровать. Я думал с утра заскочить к дяде Вите — поблагодарить, поговорить. Или просто прийти в кают-компанию.

Но утром меня разбудил телефон.

— Никитка! — Голос Мышки был таким радостным, что я сразу проснулся. — Папу выпустили! Мы едем домой!