Глава 15. "Отто"⁠⁠

Я бегал по своему кабинету, перебирая все возможные документы , связанные с "Эос". Всё приходило к одному: никаких вариантов восстановления центра Вернике нет. До встречи с комиссией осталось 17 часов. Всё вокруг казалось мне невыносимо мерзким, как будто с каждой полки течет густая, темная кровь. Я начал верить в Дьявола. Почему чёрт возьми я не исследовал , к чему это может привести?!

Я бился головой о кулаки, царапал и без того расслоенными ногтями стол. Я ненавидел ту реальность, которую создал. Я открыл настройки «Эос» в компьютере… Вернике… Вернике…

О… чёрт.

На глаза мне попалось системное изображение мозга Агнии. Я бы хотел вырвать себе глаза, чтобы не видеть этого.

Мигающие картинки горели ярко-красным. Нейростим «Эос» сохраняет первоначальное состояние объекта, к которому был подключён.. Первоначальное.. ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ.

Я… сохранил Агнию в состоянии комы.. Нет..

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Я бы хотел молиться всем Богам, но, кажется, они давно игнорируют меня и хотели бы уничтожить, но всё равно бьют меня кнутами, чтобы оставить в сознании.

Тишина после этого внутреннего вопля была оглушительнее любого грохота. Даже гулящая в ушах симфония страха стихла, уступив место ледяной, кристальной пустоте. Я замер, уставившись в мигающую красным цветом карту её мозга. Она висела передо мной как приговор, выжженный на стене моей личной Геенны. «СОХРАНЯЕТ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ». Эти слова мерцали, насмехаясь над каждой моей теорией, каждой амбицией, каждой потраченной бессонной ночью.

Первоначальное состояние. Момент подключения. Я подвёл электроды к её обнажённому мозгу, когда она была пустым сосудом, лишённым воли, погружённым в медикаментозную тьму. И «Эос», верный своей извращённой логике, принял эту тьму за образец. За эталон. Он не стал будить её. Он законсервировал это небытие, облек его в наноструктуры и химические насосы, сделал его вечным и незыблемым. Я не создал новую личность. Я построил саркофаг. Самый совершенный в мире саркофаг, который имитирует жизнь — двигает конечностями, реагирует на команды, но внутри которого навеки заточена пустота.

По телу прошла новая волна дрожи, но на сей раз не истерическая, а странно-ровная, словно меня трясло изнутри каким-то гигантским, холодным мотором. Я откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло. Взгляд скользнул с экрана на мои руки. Они лежали на столе, пальцы непроизвольно подрагивали, с исчерченными царапинами от ногтей фалангами. Кутикула, что уже представляла из себя обнаженный кусок плоти, слабо истекала кровью.

Мысль . Она была ужасна в своей простоте. Чудовищна. Единственна.

Если система сохраняет первоначальное состояние… то что будет, если её удалить?

Воздух вырвался из моих лёгких коротким, хриплым звуком, будто меня ударили под дых. Я уставился в экран, но видел уже не красные предупреждения, а схемы, чертежи, трёхмерные модели. «Эос» был не monolithic block. Он был сложным организмом, паутиной нановолокон, интегрированных в ткань гиппокампа, миндалевидного тела, префронтальной коры. Он оплетал её сознание, как плющ оплетает руины. Но плющ можно срезать. Руины… руины иногда можно отстроить заново.

«Удалить», — прошептал я в тишину кабинета. Слово повисло, тяжёлое и металлическое.

Безумие. Клиническое, опасное, смертельное безумие. Риск повреждения при удалении был на порядки выше, чем при установке. «Эос» врастал. Он создавал вокруг себя новые, аномальные нейронные связи, подменяя собой естественные пути. Вырвать его — всё равно что вырвать часть самого мозга. Кровоизлияние. Отёк. Необратимые повреждения речевых, моторных, когнитивных центров. Смерть. Быстрая, клиническая смерть на операционном столе.

Но… что есть то, что я имею сейчас? Жизнь ли это? Она дышит. Её сердце бьётся. Её конечности двигаются по моей команде. Но она не здесь. Её нет. Я запер «Агнию» в самой надёжной тюрьме, какую мог придумать, — внутри её собственного черепа, и ключ… ключ сломал в замке.

Может ли мозг, переживший имплантацию, переписывание, обнуление, консервацию и, наконец, насильственное удаление импланта… может ли он хоть что-то вспомнить? Хоть что-то чувствовать? Или я просто убью её окончательно, но на этот раз по-настоящему, освободив от собственного творения?

Я закрыл глаза. Под веками плясали кровавые пятна и контуры её лица. Сжатые губы, прямой взгляд, воля в каждом уголке. Я украл это. Я стёр это. А потом, в припадке ярости, стёр даже память о том, что стёр.

Может, в этом и есть моё искупление?. Даже если это будет овощное состояние, даже если это будет смерть — это будет её состояние.

Я резко наклонился вперёд, снова к экрану. Пальцы, ещё дрожа, забили запрос. «Протокол деинтеграции Эос. Теоретические выкладки». Система выдала несколько файлов. Сухие, технические отчёты, полные формул и графиков. Риск необратимого повреждения критических зон — 89%. Риск фатального кровоизлияния — 67%. Риск полной потери высших когнитивных функций в случае «успеха» — 99,8%.

Но внизу, в сноске одного из документов, я увидел строчку, которую, должно быть, пропустил в самом начале, ослеплённый величием замысла. «В гипотетическом случае полной деинтеграции импланта без фатальных осложнений, нейропластичность мозга может, в течение неопределённо длительного срока, способствовать частичному восстановлению аутохтонных (исходных) нейронных паттернов. Скорость и степень восстановления непредсказуемы и близки к нулю»

«Близки к нулю». Не «равны нулю».

Сердце в груди сделало один тяжёлый, болезненный удар, словно пытаясь выбить себе путь наружу. Слабая, дрожащая искра затеплилась в ледяной пустоте внутри. Надежда? Нет. Это не надежда. Надежда светла и тёпла. Это было что-то другое. Одоление. Может быть, хоть так, но я смогу её спасти. Прошу, пожалуйста..

Я откинулся и уставился в потолок. До встречи с комиссией оставалось… 16 часов 43 минуты. У них были вопросы. Они ждали отчёта о прогрессе. Они хотели видеть чудо.

А я покажу им нечто иное.

Но для этого нужно было сделать невозможное. Нужно было провести операцию, которая по сложности и риску превосходила всё, что я делал когда-либо. В одиночку. За одну ночь. Без одобрения, без протокола, без ассистента, который не задаст лишних вопросов. Мне нужны были инструменты, препараты, доступ к стерильной операционной. И нужно было как-то нейтрализовать Люси, Зигера, дежурный персонал.

План начал складываться в голове с той же безжалостной чёткостью, с какой когда-то складывался план «Эос». Но теперь его целью было не создание, а уничтожение и падение. Моё — в первую очередь.

Я поднялся с кресла. Ноги были ватными, но держали. Я подошёл к сейфу, где ещё недавно хранилась алая книга-досье. Теперь она лежала в мусоре, порванная. В сейфе было кое-что иное. Экстренный набор: мощные седативы, миорелаксанты, ключи-дубликаты от служебных помещений. Вещи, которые я припрятал на случай… на случай чего?

Я взял шприц и ампулы. Страх никуда не делся. Он превратился в холодный, тяжёлый шар в желудке, в фон, на котором работал разум. Я вышел из кабинета. Коридор был пуст и погружён в ночной полумрак. Где-то в конце, на посту, должна была быть медсестра. Не Люси, к счастью. Дежурная.

Я шёл, и шаги мои отдавались в тишине гулко, как удары по гробам. Я спасать её. Я шёл, убить своё детище и, возможно, дать ей шанс. Шанс, близкий к нулю. Шанс, который был единственной альтернативой вечной, бесчувственной жизни в "идоле".

Дверь в её палату была передо мной. Тяжёлая, обитая изнутри тканью цвета её собственной крови. За ней лежало моё отражение, моя вина, мой провал. И моё последнее решение.

Я глубоко вдохнул. Запах антисептика ударил в ноздри, резкий и знакомый.

Прости, — подумал я, не зная, к кому обращаюсь — к ней, к Богу, к той части, что я безжалостно убил. — Но это единственный путь назад. Даже если он ведёт в никуда.

И я толкнул дверь.