Дверь без окон
Это грустная, недосказанная, вымышленная история человека.
У нормальных людей в голове есть окна. Глянешь такому в глаза — и сразу ясно: на кухне у него сейчас подгорает старая обида, а в прихожей кто-то топчется в грязных сапогах. Даже если человек закроет дверь на замок и соврёт, что всё в порядке, сквозь шторы всё равно просвечивает, как он там ревёт.
Мои окна выбили ещё прошлой осенью, а дыры я заколотил толстой фанерой. Осталась только дверь.
Хорошая, добротная дверь, петли не скрипят. Я могу открыть её в любой момент — выйти к людям, улыбнуться, купить батон, ответить на сообщение. Могу захлопнуть, если устал. Проблема только в одном: пока я не поверну ручку, никто не знает, что выйдет наружу. Даже я сам.
Вчера заходила сестра. Она принесла апельсины, присела на край дивана и тихо спросила, как я себя чувствую. При ней у меня внутри всегда тянет под рёбрами — глухая, вязкая тяжесть, будто я разбил её любимую чашку, спрятал осколки под половик, но забыл, когда это случилось. Я хотел по-человечески поблагодарить и назвать её по имени. Повернул ручку, чтобы выпустить к ней тёплую, вежливую фразу, но имя застряло в тёмном коридоре, скомкалось, зацепилось за ржавый гвоздь и вывернулось наизнанку. Вместо «спасибо» и родного имени мой рот ровным, спокойным голосом сообщил ей, что у неё по щеке ползут синие многоножки.
Сестра побледнела, выронила пакет и попятилась к порогу. Я захлопнул дверь. Внутри стало зябко и тесно, словно я заперся в чужом чулане, где нет ни одного просвета. Хуже всего было то, что я даже не мог заглянуть внутрь себя и проверить, кто там сидит и подсовывает мне эту дрянь вместо нормальных мыслей. Там хоть глаз выколи.
Я приложил ухо к двери коридора и прислушался. В темноте кто-то тяжело вздохнул, чиркнул спичкой и зашуршал упаковочной плёнкой.
— Слышь, начальник, — раздался из пустоты хриплый голос. — Ты бы хоть лампочку в прихожей вкрутил. Мы тут впотьмах совсем запутались, ходим по кругу с одной и той же коробкой, все углы уже оббили. Вон, вчера вместо «доброго утра» чуть детские страхи не отгрузили. А многоножки — это вообще не тебе предназначалось, это транзит в соседнюю палату, просто накладные перепутали. А ящик с её именем и той старой историей, за которую ты перед ней расплачиваешься, мы вообще вскрыть не можем — ярлык выцвел, а внутри один сырой туман, как от забытого сна.
Я моргнул, глядя на раскатившиеся по линолеуму апельсины. Кажется, с дверью всё в порядке. Просто на складе за ней начался бардак, а провести ревизию невозможно — темно.
. . .
Со временем грузчики на моём внутреннем складе совсем притихли.
Сначала они ещё ругались в темноте, шуршали бумагами и пытались на ощупь рассортировать мои воспоминания по коробкам. Но без света и окон это оказалось бессмысленно. Вчера хриплый голос в последний раз чиркнул спичкой, буркнул: «Всё, начальник, смена окончена, мы валим, отгружать больше нечего», — и шаги затихли в глубине коридора.
Теперь в моей голове гулко и пусто, как в выселенной квартире.
Сегодня утром сестра пришла снова. Она не стала приносить фрукты и даже не прошла в комнату — просто замерла у входа. Долго всматривалась в моё лицо, словно пыталась разглядеть хоть какое-то движение за глухими стенами. Но стёкол не было. Только шершавая фанера.
— Как ты? — тихо спросила она.
Я понял, что нужно ответить. Протянул руку в темноту своего сознания, нащупал холодную ручку и привычно повернул. Дверь открылась легко, без единого скрипа.
Я ждал, что оттуда, как обычно, выскочит какая-нибудь нелепая фраза, дурацкая шутка или хотя бы старая злость. Хотел хотя бы беззвучно шевельнуть губами, складывая её имя, которое я так и не смог вынести наружу. Но из темноты не вышло ничего. Ни звука, ни мысли, ни даже сквозняка. Я распахнул дверь настежь, но за порогом больше не было ни меня, ни грузчиков, ни склада. Одна сплошная тишина.
Сестра всё поняла без слов. Она не стала ничего спрашивать — только молча коснулась моего плеча коротким, бережным жестом, от которого привычная тяжесть под рёбрами вдруг отпустила. Потом кивнула, положила на тумбочку у порога сложенный вдвое чистый листок бумаги и тихо прикрыла за собой входную дверь.
А я остался сидеть на стуле, сжимая ручку, и вдруг с ужасом понял, что больше не помню, с какой стороны от неё нахожусь — снаружи или внутри.