Дом строится⁠⁠

Всем здравствуйте!
Еще один рассказ, где так грустно, что аж смешно. Здесь и здесь есть ещё, если хочется.

Мы жили у его мамы так долго, что я начала здороваться с плесенью в ванной как с родственницей.

— Доброе утро, Нина Петровна, — говорила я чёрному углу возле стиральной машины.
Угол молчал. В отличие от настоящей Нины Петровны, которая никогда не упускала возможности сообщить, что я неправильно храню морковь.

Морковь, кстати, действительно хранилась неправильно.
Она лежала в ящике для фруктов, а, как выяснилось на семейном совете, должна была лежать «не там». Где именно — никто не знал, но точно не там.

Мой мужчина строил дом. Уже третий год.
Иногда мне казалось, что он строит его где-то в параллельной вселенной, потому что в этой я видела только мешки с цементом в багажнике и фотографии каких-то труб.

— Зато потом заживём, — говорил он.

Это «потом» звучало как пенсия. Теоретически существует, но большинство до неё не доживает.

Жили мы в одной комнате.
Комната была маленькая, но очень функциональная: в ней я спала, работала, плакала и ела макароны с ощущением собственной ненужности.

На кухню я выходила как в рейд.

Там всегда происходило что-то антисанитарное и эмоционально тяжёлое.
Либо кто-то жарил рыбу с самого утра, либо стояла гора посуды высотой с мои несбывшиеся ожидания, либо Нина Петровна уже протирала стол тряпкой с выражением лица человека, пережившего войну и моё воспитание.

— А что это у тебя кружка тут стоит?
— Я из неё пью.
— Уже попила ведь.

В её голосе звучала та особая женская интонация, после которой хочется либо умереть, либо снять квартиру. Но на квартиру денег не было, потому что дом же строится.

Иногда я пыталась поговорить со своим мужчиной.

— Мне тяжело здесь жить…
— Опять начинаешь ебать мозги.

Мне нравилось это «начинаешь».
Как будто у меня был абонемент.
Как йога по вторникам, только эмоциональное унижение по расписанию.

Я замолкала.

Он искренне не понимал, чего я хочу.
В его картине мира всё было отлично:
дом строится, мать жива, суп есть.
Что ещё этой женщине надо.

Однажды я сказала, что чувствую себя очень одиноко.

Он посмотрел на меня с удивлением:
— В смысле одиноко? Мы же всё время вместе.

Это была правда.
Мы действительно всё время были вместе.
Как тревога и тахикардия.

С друзьями у меня тоже не складывалось.
Когда люди пытались со мной сблизиться, я вела себя как бездомный кот: одновременно хотела любви и готова была укусить за попытку погладить.

Иногда мне писали:
— Давай увидимся?

А я смотрела на сообщение три часа и уставала ещё до встречи. Потому что внутри уже заранее шёл весь диалог:
«Ты какая-то грустная».
«Нет, всё нормально».
«Точно?»
«Да».
И вот я уже мысленно умираю в маршрутке по дороге в кафе.

По вечерам я лежала в комнате и слушала, как за стенкой Нина Петровна смотрит телевизор на такой громкости, будто федеральные новости должны были услышать в соседней области.

Мужчина рядом листал ролики про ремонт.

— Смотри, какую крышу можно сделать.
Я смотрела.

Мне хотелось сказать:
«А можно сначала сделать так, чтобы я не чувствовала себя случайным человеком в чужой жизни?»

Но вместо этого я говорила:
— Красиво.

Потому что когда долго живёшь в дискомфорте, начинаешь экономить даже слова.