Что может быть выше Эйфелевой башни?⁠⁠

Мы ещё не задали вопрос Вселенной, а ответ приходит, порой, очень внятный. На разрыв аорты — честный. И живи теперь, как знаешь, с этой правдой.

Качаюсь в пустом раннем троллейбусе, а в голове почему-то очень давняя любимая песня: «Наша с ней основная задача…»

Она милая, правда. Всегда мне нравилась как-то. А сегодня взрывом далёкой галактики в моем несчастном сереньком веществе прозвучало: «И дома надо быть в десять». Это же о супружеской измене. Никогда не задумывалась над незамысловатым текстом с этой стороны.

Вздыхаю украдкой. Вдруг над самым ухом:

— Фаренгейт?

Рефлекторно отвечаю:

— Четыреста пятьдесят один градус!

Хохот, больше похожий на пресловутый гром среди ясного неба, угу.

— Парфюм! Не Брэдбери. Хотя последний — тоже волшебный.

— А. Да. Он, «Фаренгейт».

— Мой любимый, ношу постоянно.

Почему я не обрываю разговор по вечной привычке, агрессивно умничая. Что-то вроде… мммм… ничего не приходит на ум. Поднимаюсь к выходу, ошалело понимаю, что обойти этого ценителя качественного парфюма не представляется возможным. Все пути просто перекрыты наглухо. Да, богатыри среди нас.

— Выходите?

— Надо — выйду!

— Позвольте пройти…

Выходит вслед за мной. Ну, если маньяк — я даже и представлять не хочу, но мокрого места от меня точно не останется.

— Вы маньяк?

Смех, нет — хохот на всю пустую осеннюю улицу. Деревья вздрогнули и ссыпали порцию яркой листвы.

— Вы боитесь маньяков? Идемте, я сумею вас защитить.

— Даже не представляю того сумасшедшего, который отважится на вас напасть…

— А их нет!

То, как беззаботно он это говорит, заставляет меня улыбнуться. На такого огромного человека камикадзе-безумец рискнет только посмотреть. Да и то — мельком. А потом шлепнется в обморок от страха. Два метра бородатой уверенности и харизмы. Последняя прямо осязаемо льется на мою голову, затекая за воротник пальто. Ёжусь.

— Вам холодно? Бежим?

Хватает бесцеремонно за локоть и тащит. Куда мне за ним поспевать?

— Тише-тише! Никто не мерзнет, не зима же. Куда вы меня тащите?

— Ой! И правда, рань такая, даже кафе закрыты, не пригласить девушку на чашечку кофе. А тише я не умею.

Виновато разводит руками, извиняясь за свой громкий голос и огромный рост.

— За девушку отдельное спасибо.

— Зря.

— Что зря?

— Пытаетесь быть суровой. Не получается так-то. Вы веселая и добрая.

— Это с чего вы взяли?

— У меня ай-кью выше Эйфелевой башни!

— Похвастались?

Хмурюсь, обогнать его не получается. Там, где я делаю три шага, он спокойно проходит один. Отрастят ноги, а я — поспевай.

— Зачем хвастаюсь? Просто говорю.

— М.

— Ж!

Вздрагивает от неожиданности — моя очередь распугивать редких прохожих и сонных ворон. Рыдаю от смеха, вечный ответ на моё любимое мычание.

— Ну! Я же говорил! Веселая.

— С вами не соскучишься.

— Это правда.

— Угу.

Лучше бы я так и рассматривала тротуары, засыпанные осенней листвой. Но я совершила эту ошибку — просто подняла лицо и посмотрела ему в глаза. Что за пошлая мура из женских романов в тонкой обложке! Со мной ничего такого. Никогда.

Внимательно смотрит на меня, прямо в самую душу, кажется.

— Как тебя зовут?

— Кира.

— Михаил.

— Правда?

— Истинная! Паспорт показать?

— Да.

Перед носом возникает огромная ручища с книжечкой гражданина.

— Тут я без бороды, правда. Не совсем похож.

— Как могли родители угадать, что ты вырастешь таким огромным и сразу назвали Мишкой?

— А они не угадывали. Я просто рос очень послушным, хорошо кушал и слушался старших.

Глаза откровенно смеются, морщинки стали заметнее.

— Послушный мишка? Это что-то новенькое.

— Не очень и новенькое, скоро полвека стукнет.

— Огооо.

— Угууу. Куда ты мчишь так быстро?

— А уже пришли. Вот. Прием с восьми, надо подготовиться.

— Доктор?

— Педиатр.

— Я вот инженер.

— Какой инженер?

— Хороший.

Смахивает невидимую паутинку с лица. Почему-то холодея, замечаю кольцо на безымянном пальце. Да мне-то что? Прощаюсь спокойно и ухожу, меня ждут мои пациенты. Обычный сумасшедший день, безумные вирусы, капризные младенцы, шустрые трёхлетки. Моя жизнь. До дома три остановки троллейбусом. Решаю пройтись. За углом у арки сразу же понимаю — не пройти, он перекрыл собой всю улицу.

— Ты чего так долго? Прием час назад закончился. Я звонил.

— М?

— Ну что — м! Поехали!

— Никаких поехали, я иду домой.

— Давай подвезу хоть. Машину забрал из ремонта, снова за рулём.

— Поехали.

Обреченно иду к припаркованному субару. Открывает дверь и бесцеремонно запихивает на сидение рядом с водителем.

Даже не сержусь, как можно сердиться на это огромное счастье. Он так увлеченно говорит что-то, покачивая для убедительности рукой. С кольцом. Задумчиво кручу на безымянном пальце своё. И уже всё знаю. Вселенная дала ответ, хотя вопросов я не задавала. Тянусь к нему, я уже всё знаю, сама, он прекрасно целуется.

Мы стали любовниками. Это было не пошло, не гадко. Это было откровение. Ну да, еще пару-тройку веков назад нас бы побили камнями… «Мы, как птицы, садимся на разные ветки и засыпаем в метро».

— Тише-тише… подожди…

— Я просто больше не могу ждать, я ждал тебя очень долго.

Я не знала, что можно так любить, как он меня, а я — его. Я не знала, что можно не спать всю ночь, отвечая на его требовательные ласки. А потом весь день чувствовать на своей коже его горячие ладони. Как от лихорадки. Огненные просто. И пропахнуть насквозь нашим «Фаренгейтом». Я знаю, как пахнет счастье. И оно, безусловно, выше Эйфелевой башни.